Осознание обрушивается на меня, выбивая воздух из лёгких. Половину жизни я верила, что я — монстр. Оружие. Что-то сломанное и опасное, к чему нельзя прикасаться, чего нельзя желать. Я видела, как мой яд уносит жизни, использовала его на благо британского правительства и смирилась с тем, что любая близость всегда будет заканчиваться смертью.

Но не с ним.

Не с ним.

Боже правый, чёрт побери…

— Дорогая, ты меня пугаешь, — он делает шаг ближе, протягивает руку. — Что бы я ни сделал не так…

В два шага я сокращаю расстояние между нами, хватаю его за рубашку, притягиваю к себе и впиваюсь в его губы.

Он издаёт удивлённый звук — короткий выдох, вибрирующий у моих губ, — и на секунду замирает, вероятно, пытаясь понять, не лишилась ли я рассудка. А я лишилась. Определённо лишилась. Но мне всё равно: я целую кого-то, и он не умирает, и это ощущение будто все запертые двери в моём теле только что сорвало с петель.

Затем его руки находят мою талию, и он отвечает на поцелуй — и о боже, я пропала.

Это совсем не похоже на прошлый раз. Тогда было отчаянно, жадно и пронизано ужасом надвигающейся смерти. Сейчас всё иначе. Сейчас я выбираю его, заявляю на него права, беру то, в чём мне так долго отказывали. Пальцами сжимаю его рубашку, притягивая ближе, и вкладываю в поцелуй всё скопившуюся отчаяние, тоску и потребность.

На вкус он как виски и желание. Его щетина царапает мой подбородок. Его язык скользит по моему, и я издаю стон прямо ему в рот — звук, который никогда раньше не издавала.

— Чёрт, — выдыхает он мне в губы. — Мия…

Я не даю ему закончить. Целую снова, ещё настойчивее, отпускаю рубашку, провожу руками по груди, плечам, зарываюсь пальцами в волосы. Я хочу касаться всего. Хочу чувствовать всё. Я так долго держала руки при себе, соблюдала дистанцию — а теперь будто плотина прорвалась, и я не могу остановить этот поток.

Его руки тоже не бездействуют. Они скользят по моей обнажённой спине, пальцы расходятся веером по коже, которую никогда не касались с такой жаждой и притязанием, — и я дрожу так сильно, что зубы едва не стучат. Каждый нерв горит, кричит от ощущений. Это слишком много — и одновременно недостаточно.

— Господи боже, — стонет он. — Ты дрожишь.

— Не останавливайся, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его зрачки расширены, глаза почти чёрные.

— Я думал, ты этого не хочешь.

— Я ошибалась.

— Ты оттолкнула меня…

— Я боялась, — правда вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. — Боялась, что причиню тебе боль. А теперь… — голос срывается. — Мне нужно, чтобы ты меня касался. Пожалуйста.

Что-то меняется в его выражении лица. Смятение тает, сменяясь пониманием, а затем чем-то более тёмным. Более жадным. Тот опасный огонёк, что я уловила раньше, возвращается — теперь он уже не сдерживается.

— Хочешь, чтобы я тебя касался? — его голос опускается на октаву, становится грубым, низким, от чего у меня сводит мышцы бёдер. Рука скользит вверх по позвоночнику к затылку, пальцы собственнически сжимаются. — Где? Скажи мне, где.

— Везде, — шепчу я.

Его улыбка медленная, порочная — от неё подкашиваются колени.

— Это можно устроить.

Его губы снова находят мои, но этот поцелуй другой — медленнее, осознаннее. Теперь он берёт контроль: одной рукой вцепляется в мои волосы, чтобы наклонить мою голову именно так, как ему нужно, другой едва касается моей поясницы. Он целует меня так, будто у нас в запасе всё время мира, будто мы не стоим на крыше в тысяче футов над Манхэттеном, будто единственное, что имеет значение, — вкус моих губ и звуки, которые я издаю, когда его язык делает это…

Я тону. Тону в нём, в ощущениях, в прикосновениях его рук к моей коже, в плотном жаре его тела, прижатого к моему. Пальцы путаются в пуговицах его рубашки — ну почему их так много, чёрт побери? — и он смеётся мне в губы.

— Нетерпеливая, — шепчет он.

— Замолчи и помоги мне.

Мне нужно почувствовать тебя.

Он сбрасывает смокинг — тот падает на бетон, — а затем быстро расправляется с галстуком-бабочкой, пока я воюю с оставшимися пуговицами. Рубашка распахивается, и я буквально задыхаюсь от вида его тела — все эти мышцы, о которых я втайне грезила, теперь обнажены в свете городских огней.

— Нравится? — в его голосе звучит самодовольная нотка, которая должна меня раздражать, но не раздражает. На всей планете нет никого, сложенного так, как этот мужчина, — словно греческий бог.

И всё же я не могу позволить ему зазнаться.

— Ты дурак.

— Ты не сказала «нет».

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как под ней бьётся сердце. Его кожа горячая, почти лихорадочная, и когда я легонько провожу ногтями вниз по его прессу, он шипит сквозь зубы.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Я пытаюсь вести себя как джентльмен.

— Не надо, — я выдерживаю его взгляд, сердце колотится как безумное. — Мне не нужна нежность. Не от тебя.