Его хватка усилилась, а другая рука сжала мои волосы в кулак.

— И ты смеешь дразнить меня этим жалким ничтожеством?

А затем он толкнул меня так, что я растянулась на полу, и, прежде чем я успела подняться на ноги, развернулся, схватил Оуэна за ворот и вздёрнул его вверх, словно тряпичную куклу.

Оуэн захныкал в руках Бальтазара, по его бледным щекам потекли слёзы.

— Пожалуйста… я не знал… пожалуйста, не делайте мне больно. Я не знал, что она занята.

Занята.

Бальтазар издал рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий. В тусклом свете блеснул его кинжал — и в следующее мгновение глубоко вошёл в горло Оуэна. Кровь брызнула, словно вино, тёплая и яркая, заливая пол кровавым подношением. Он один раз захрипел, а затем рухнул бесформенной, подёргивающейся грудой.

Раздались крики. Проститутки бросились врассыпную. Посетители в панике ринулись прочь.

Но я осталась стоять на месте — сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало — не от страха, а от эйфории. Мой монстр пришёл за мной. Моя прекрасная, жестокая любовь нашла меня. И теперь, с кровью на полу и яростью в его глазах, мы были равны.

Бальтазар стоял посреди комнаты, словно низвергнутый бог, — самообладание разбито вдребезги, ярость обнажена. Его грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. А глаза — обычно такие проницательные и расчётливые — теперь были дикими, измученными и прекрасными.

Я двинулась к нему — босая и бесстыдная. Осмелевшая. Изголодавшаяся.

— Я тебя не боюсь, — сказала я, сокращая расстояние между нами. — Я знаю, кто ты. Знаю, что ты можешь прикончить меня одним словом. И всё равно поползу к тебе. — Я провела пальцами по его скользкой от крови руке, ощущая дрожь, пробегающую по его телу. — Ты мой монстр, Бальтазар. И я люблю каждую твою сломанную, дикую частичку.

Он смотрел на меня так, словно я только что расколола мир надвое.

А затем с гортанным звуком, вырвавшимся из глубины его горла, он схватил меня — яростно, отчаянно — и притянул к себе. Его лоб с силой прижался к моему, и какое-то мгновение мы просто дышали, пока вокруг рушился мир. Его запах — железо, кожа, ярость — окутал меня, словно наркотик.

— Тебе не следует меня любить, — хрипло выдохнул он сорванным голосом. — Тебе следует бежать.

— Я не хочу безопасности, — прошептала я. — Я хочу тебя.

И тогда он поцеловал меня — не нежно, не ласково, а так, словно ему нужно было сожрать меня, чтобы выжить. Его пальцы запутались в моих волосах и резко дёрнули, губы терзали мои — властно, собственнически. Я застонала ему в рот, упиваясь этим хаосом. С его кинжала всё ещё капала кровь. Я стиснула бёдра.

Когда он наконец отстранился, его пальцы скользнули по моей щеке почти благоговейно. В этом прикосновении было что-то поклоняющееся, сломленное и принадлежащее мне.

— Спасибо, — прошептал он едва слышно.

Я улыбнулась, наклонилась ближе и провела языком по острой линии его челюсти, ощущая вкус крови, соли и всего его хаоса. Напряжение, прежде искрившее между нами, словно оголённый провод, смягчилось, превратившись во что-то более глубокое. Магнетическое. Мы больше не были двумя отдельными душами. Мы стали частями одного общего голода, сталкивающимися, словно звёзды, связанными в танце, который мог закончиться лишь гибелью — или вечностью.

Но покой никогда не принадлежал нам надолго.

По воздуху прокатилась дрожь, густая от дурного предчувствия. Ладонь Бальтазара стиснула мою челюсть и резко притянула меня вперёд. Его рот обрушился на мой с жестокой силой — в поцелуе были лишь зубы и ярость, а горячее дыхание обжигало мои губы. Я обвилась вокруг него, прижимаясь к его твёрдому телу и изнывая от желания получить больше — получить его целиком.

И тут половина его тела начала меняться.

Я ахнула и отшатнулась, когда его кожа лопнула, словно перезрелый плод, расходясь рваными линиями по рукам и груди. Под ней его тело искажалось — блестели кости, сухожилия натягивались поверх мышц, а само превращение было одновременно гротескным и божественным. Вены пульсировали, словно реки крови. Его глаза, ещё недавно тёмные, теперь пылали адским светом, а в ухмылке обнажились острые, словно бритвы, зубы — чудовищные и в то же время возбуждающие.

Из ран на его теле выползали личинки, словно какая-то древняя скверна вновь зарождалась под кожей. Из его горла вырвался гортанный вопль — наполовину агония, наполовину глас божества, — от которого земля задрожала у меня под ногами. И всё же я хотела его.

Всё ещё любила его.

Сердце громыхало в груди, пока я смотрела на него — обнажённого, ужасающего и прекрасного в своём гротескном великолепии. Я шагнула вперёд — задыхаясь, бросая ему вызов.

— Я люблю тебя, лорд Бальтазар! — выкрикнула я, и голос мой был хриплым от похоти и безумия. — Всем своим порочным, разбитым сердцем.

В его глазах мелькнуло что-то человеческое — что-то давно утраченное.