— Он часто говорил, что хочет превращать плохих людей в хороших. Говорил о спасении, об искуплении монстров. Он верил, что мир можно спасти, лишь избавившись от гнили. Охотясь на зло с помощью зла.

Она нахмурилась, по её лицу скользнуло замешательство.

— Тогда зачем обучать тебя… зачем обучать кого-то вроде тебя убивать таких же, как ты?

Я выдохнул.

— Потому что он верил: страх — самый могущественный учитель. Что только монстр способен понять другого монстра. Он считал, что если мы накажем достаточно зла, оно исчезнет. Что кровью каким-то образом можно уравновесить чаши весов.

Алина покачала головой, её губы слегка скривились от презрения.

— Я просто не понимаю, почему он ограничивал тебя лишь порочными. Почему не позволял убивать кого захочешь? Мы должны иметь право выбирать сами. Вот что такое настоящая власть.

Я вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Я тоже этого не понимал. Поверь, было непросто. Признаю, я самый порочный из них всех. Но поначалу я с радостью делал всё, чего хотел Матиас. Мне нужно было его одобрение. Я жаждал его.

Я отвёл взгляд, и мои глаза ожесточились.

— Но со временем я начал сомневаться. Кто я такой, рождённый из гнили и погибели, чтобы решать, какие монстры заслуживают смерти, а какие — искупления? Почему я должен щадить «невинных»? Я не хотел ограничений. Я хотел убивать любого, кого сам выберу. Даже хороших.

Алина склонила голову набок, изучая меня.

— Значит, мой отец… даже не понимал, что делает. Он был неправ?

Я покачал головой.

— Нет. Он был идеалистом, но слепым. Он говорил: «Я построю убежище. Школу для таких, как ты. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает в поисках ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель». Именно тогда твой отец и создал свою маленькую академию, — продолжил я, и в голосе зазвучал яд. — А потом появилась твоя мать, Кора, и сделала твоего отца мягче. Сплошной солнечный свет, улыбочки и слащавое сострадание. Она притупила его остроту. Я возненавидел её.

— Понимаю почему, — тихо сказала Алина.

Я прищурился, удивлённый.

— Правда?

Она кивнула, и в её глазах пылала та же неприязнь.

— Да. Думаю, я бы тоже её презирала.

Её голос стал мрачнее.

— Мои приёмные родители, как ты знаешь, были такими же занудными. Только и говорили, что мне нужно удачно выйти замуж и найти подходящего мужчину. Будто вся ценность женщины сводится к обручальному кольцу и рождению детей. Это душило.

Её челюсть напряглась.

— Будто единственный уготованный нам путь — служить другим, — с горечью произнесла она. — А мужчины тем временем могут исследовать мир, сражаться, создавать. И я хотела этого — хотела того, что есть у тебя. Свободы. Власти. Права жить именно так, как я хочу.

Напряжённость её взгляда застала меня врасплох — затенённого тьмой и пылающего убеждённостью. Она пробудила во мне нечто первобытное, необузданное и жадное. Мой член начал твердеть, натягивая простыню и требуя прекратить это обнажение душ и вернуться к жару её тела.

Я провёл ладонью по её бедру, лениво выводя пальцами соблазнительные круги.

Но она погрузилась в мысли — беспокойная, полная вопросов.

— Сколько тебе лет, Бальтазар? — спросила она.

Я замешкался.

Стоит ли доверить ей эту правду?

— Много, — наконец ответил я коротко и настороженно. — Достаточно, чтобы быть умнее. И достаточно, чтобы знать, какие из твоих вопросов заслуживают ответа.

Я впился в неё взглядом, словно бросая вызов: попробуй зайти дальше.

Но она не дрогнула. Её свирепый взгляд удерживал мой, а воздух между нами натянулся от противостояния.

— Где ты родился? — не отступала она.

Я замер. Боль вспыхнула прежде, чем я успел её подавить.

— На земле северян, — тихо ответил я. — Много веков назад.

В груди разверзлась пустая, древняя боль. Смех Зары — тихий и настоящий. Лица моих дочерей — светлые, безупречные. Вспышки жизни, погребённой под кровью и воспоминаниями. Они явились ко мне призраками, волочащими за собой цепи и грозящими разорвать броню, которую я возвёл вокруг своей души.

Это причиняло боль. Боги, это всегда причиняло боль.

Я стиснул челюсти, пытаясь затолкать всё обратно. Запереть воспоминания в том тёмном месте, где им и следовало оставаться. Я отчаянно пытался загнать их обратно в бездну и запечатать там. Но надолго похоронить их никогда не удавалось.

— Послушай, — сказал я резче, чем собирался, — я не хочу говорить о том, где родился. Или о своём происхождении. Всё это больше не имеет значения.

Лицо Алины изменилось.

— Для меня имеет, — ответила она тише, и в её голосе прозвучала почти обида.

Без предупреждения я подмял её под себя, с силой прижав предплечье к её горлу.