Бальтазар лежал, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Его пальцы скользнули в мои волосы и принялись нежно их поглаживать — эта нежность казалась неуместной, слишком мягкой после той жестокой трансцендентности, которую мы только что пережили. Он прикасался ко мне как к своей собственности, как к хрупкому трофею, выражение его лица невозможно было прочесть… и всё же оно было невероятно наполненным.

— Ты вернулась, — пробормотал он, и на его губах появилась тихая улыбка.

— А куда я уходила? — спросила я дрогнувшим от растерянности голосом. Неужели я действительно видела, как он превращался? Или безумие наконец одержало верх?

— Кто знает? — ответил он, проводя костяшкой пальца по моей скуле. — Как ты себя чувствуешь?

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Простыни были грубыми, колючими — совсем не похожими на мягкие шелка, в которые я когда-то заворачивалась. В груди поселилась тупая боль.

— Не знаю, — прошептала я.

Он притянул меня к себе, прижавшись грудью к моей спине, и его горячее дыхание коснулось затылка.

— Кого же ещё спрашивать, если не тебя? — произнёс он тихо, но со знанием дела.

Он перекинул ногу через мою — его вес был таким знакомым, собственническим. Его наполовину возбуждённый член лениво прижимался к моему бедру, а то, как он прикасался ко мне теперь — медленно, неуверенно, — казалось сплошным противоречием. Словно солнечный свет посреди ночи. Словно поцелуй после войны.

— Это было поистине прекрасно, мой маленький монстр, — пробормотал он.

Я застыла. Пришлось подавить желание отшатнуться, вырваться из его объятий — маленький монстр. Я ненавидела, как легко он мог дать мне имя. Присвоить меня. Заставить забыть, где заканчивался он и начиналась я.

Мне хотелось закричать, что я не его. Что меня нельзя присвоить или сломать во имя любви.

Но вместо этого я промолчала.

Позволила ему верить, что я — его идеальное творение.

Тишину нарушал лишь ветер, стонущий в открытом окне и пробирающийся сквозь свечной дым и переплетение наших конечностей. Я смотрела на тени на потолке, а мысли бешено метались. Часть меня хотела бежать. Сбежать отсюда, от этого мужчины, от этой удушающей близости.

Но никто и никогда не узнает меня так, как он.

Никто и никогда не посмотрит на мою тьму с улыбкой.

Поэтому я осталась. Дрожащая. Молчаливая. Застрявшая между отвращением и тоской. Между любовью и потребностью быть свободной.

В конце концов он пошевелился рядом, набитый сеном матрас зашуршал, когда Бальтазар наклонился ко мне, согревая дыханием моё ухо. Его пальцы лениво скользнули вдоль ключицы, словно любовник смаковал тишину перед бурей.

— Я должен был убить тебя, Алина, — пробормотал он, касаясь губами моей кожи. — Я охотился за тобой сквозь время. Поклялся, что в тот миг, когда найду тебя… пролью твою кровь.

Он порочно улыбнулся.

— А вместо этого, — тихо произнёс он, — я влюбился.

Эти слова подействовали на меня словно наркотик — прекрасный, опасный, парализующий. Руки и ноги налились тяжестью. Мысли разлетелись, словно пепел на ветру. Я не знала, что сказать. Я больше не знала, кто я.

Я знала лишь одно: что-то изменилось.

И пути назад уже не было.

ГЛАВА 15

БАЛЬТАЗАР

Я вернулся в свою «обычную» форму и теперь лежал рядом с Алиной, глядя в потолок убогой комнаты борделя. Здесь воняло плесенью и забытыми грехами. Сырость въелась в стены, словно в заплесневелый пергамент, а воздух был густ от вони гнили — пота, отчаяния и дешёвых духов, годами впитывавшихся в дерево.

Комната была до жалкого тесной, а из мебели в ней имелись лишь шаткая кровать, простой деревянный стул с одной неровной ножкой и надколотый таз для умывания на трёхногом табурете, который, казалось, мог развалиться от одного вздоха.

Единственный свет проникал через небольшое окно, стекло которого было покрыто полосами грязи, а по краям висели протёртые занавески, выцветшие до цвета старых костей. С улицы просачивалось болезненно-жёлтое сияние, заливая кровать и покоробленные половицы желтушным светом. Каждая тень подрагивала, словно храня свои тайны.

В углу стоял потрёпанный деревянный сундук, наполовину открытый и набитый скудными пожитками бедной шлюхи. Пара блузок в пятнах. Грязная коричневая шаль. Треснувшее ручное зеркало с облупившимся по краям серебряным покрытием. Горстка безделушек, ни одна из которых не стоила того, чтобы её красть. Всё, что осталось от забытой жизни.

Ни одной личной вещи — ничего, что намекало бы на радость или уют, — только выживание.

На стенах висела лишь одна картина, написанная маслом, — женщина с волосами, уложенными в замысловатые локоны, с припудренными румянцем щеками и безупречно белым, призрачным лицом. Элегантность, запечатлённая красками, — прекрасная, благородная, недосягаемая.

Она словно насмехалась над остальной комнатой.