Выдохнув, я опустила плечи и лишь слегка расслабилась, ровно настолько, чтобы показаться покладистой.

— Конечно, Mammina, — сладко произнесла я, тщательно придав голосу нужную скромность. — Надену свой лучший наряд для пикника. Не хотелось бы опозорить семью.

Ровно в два часа я спустилась по лестнице с отточенной грацией — каждый шаг выверен, каждая деталь моего облика продумана словно часть доспехов.

На мне было изумрудно-зелёное шёлковое платье, плотно облегавшее талию и изящно расширявшееся книзу. Глубокий вырез лифа беззастенчиво притягивал взгляд. Пышные рукава, тонко расшитые крошечными цветами, придавали наряду мягкости. Завершала образ широкополая шляпа с ниспадающими лентами. Тонкие золотые цепочки мерцали у ключиц, а кожаные туфли на низком каблуке негромко постукивали по отполированному полу.

Давиде уже удобно устроился в передней гостиной и беседовал с моими родителями так, словно давно стал частью семьи.

Я замерла на последней ступени — дыхание застряло в горле, будто меня поймали на крючок.

— Я хотел бы попросить руки вашей дочери, — произнёс Давиде спокойно, уверенно… расчётливо.

Живот скрутило узлом. Ярость, страх и чувство предательства нахлынули одновременно.

Папа задумчиво хмыкнул.

— Ты достойный молодой человек, Давиде. Но сможешь ли ты её обеспечить? Заботиться о ней так, как она того заслуживает?

— Разумеется, — ответил Давиде с самодовольной улыбкой. — Моя карьера в банковском деле приносит весьма солидный доход.

Я стояла на паркете, оставаясь вне их поля зрения, и не могла пошевелиться. Слева, за аркой, находились люди, решавшие моё будущее без моего участия. Справа — дверь. Побег.

На одно безумное мгновение я всерьёз подумала сорваться с места и бежать как можно дальше — прямо к Бальтазару, к страсти, к свободе.

Но я понимала, что должна встретиться с ними лицом к лицу — по крайней мере пока.

Натянув на лицо улыбку, я вошла в комнату, изображая искреннюю радость.

— О, здравствуйте, лорд Амато, — произнесла я, вплывая в гостиную так, словно только что не подслушала, как они торговались о моей судьбе.

Давиде мгновенно вскочил на ноги, и его глаза заблестели так, словно он уже одержал победу.

— Леди Точино, — сказал он, слегка поклонившись, затем взял меня за руку и поцеловал костяшки пальцев. — Вы выглядите… великолепно.

— Благодарю, — сладко ответила я, кокетливо опустив ресницы в притворной скромности. А за этой маской мои мысли неслись с бешеной скоростью.

Ни за что, блядь, я не выйду замуж за Давиде Амато.

Родители защебетали вокруг меня, и их голоса слились в глухой, бесконечный гул наставлений и ожиданий. Каждое слово царапало слух, снова и снова напоминая о будущем, которое они так жаждали мне навязать.

Они верили, что это и есть тот самый торжественный момент, когда их драгоценная дочь наконец станет чьей-то невестой. Я видела это по их сияющим глазам и слышала в тихих всхлипах мамы, пока она поправляла кружево на моём рукаве.

Но у меня были совсем другие планы.

Мы попрощались с ними, и их лица светились надеждой. Мама промокнула уголок глаза шёлковым платочком, наверняка уже представляя свадебный пир, цветочные композиции и рассадку гостей.

Я вложила руку в сгиб локтя Давиде, изображая послушную дочь — воплощение очарования и изящества, — и позволила ему вывести меня наружу.

На подъездной дорожке нас ждала его карета — блестящий чёрный калеш5, отполированная рама которого сверкала на солнце. Складной верх был отстёгнут и опущен из-за дневной жары, придавая открытому экипажу почти парадный вид.

И тут это произошло.

Я потеряла равновесие и споткнулась, подавшись вперёд.

Два белоснежных андалузца слегка встали на дыбы, их мышцы напряглись, ноздри раздулись. В глазах мелькнул испуг, а гривы заметались словно волны в шторм. Они рванули поводья и забили копытами, будто почувствовали в воздухе что-то неестественное.

Давиде мгновенно бросился их успокаивать, и его голос прогремел над двором.

— Айвори Мун! Фростфайр! Тише, спокойно!

Он натянул упряжь, стиснув челюсть, пока пытался взять их под контроль. Лошади ржали и фыркали, встревоженные чем-то невидимым.

Наконец они успокоились, лишь уши нервно подрагивали в утренней тишине.

Давиде обернулся ко мне, на его лице смешались недоумение и раздражение.

— Не понимаю, что на них нашло. Обычно они прекрасно себя ведут.

Я мило улыбнулась и первой устроилась на мягком кожаном сиденье, привычным движением расправляя юбки, прежде чем он сел рядом.

— Возможно, они увидели что-то, что их напугало, — тихо сказала я.

— Возможно, — ответил Давиде, забираясь в экипаж. — Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я никогда не подверг бы тебя опасности.