Так далеко я не продумывала.

Я развернулась, неспешно подошла к покрывалу для пикника и достала из корзины спелую грушу. Её кожица нагрелась на солнце. Я откусила кусок, сладкий сок потёк по подбородку, пока я задумчиво жевала. Закончив, я швырнула огрызок в высокую траву и посмотрела, как он исчез.

Потом неторопливо направилась к телу Давиде.

Он лежал на земле в неестественной позе, а под его головой растекалась кровь, словно распускающаяся тень. Я присела рядом и слегка потрясла его за плечо.

— Давиде? — ласково позвала я.

Никакого ответа.

— Ты жив, дорогой? — По-прежнему ничего. Только тишина и медленно растекающаяся кровь.

Я поднялась, упёрла руки в бока и огляделась. Поляна была уединённой. Тихой. Вдали от дороги и любых свидетелей.

— Что ж, — вздохнула я. — Полагаю, придётся мне самой ехать за помощью.

Я подошла к карете. Руки оставались совершенно спокойными, пока я отстёгивала постромки, снимала поводья и расстёгивала нагрудный ремень и поперечную подпругу. Лошади дрожали под моими прикосновениями, но я действовала методично, шепча им всякую бессмыслицу, чтобы успокоить.

Я сняла с Айвори Муна уздечку вместе с удилами и хлопнула его по крупу. Он заржал и умчался галопом к поросшему травой холму, а его копыта выбивали ровный ритм свободы.

Я повернулась к Фростфайру и крепче сжала поводья.

— Знаю, знаю, — пробормотала я, проводя ладонью по его шее. — Ты хочешь к нему. Но тебе нужно кое-что сделать.

Свободной рукой я взъерошила волосы, запутывая их и придавая им растрёпанный, будто ветром потрёпанный вид. Потом вцепилась в его гриву, подтянулась на спину и пустила его в полный галоп.

Каждый тяжёлый удар копыт помогал вызвать очередную эмоцию — страх, отчаяние, дрожащую скорбь. Я вытаскивала их из памяти одну за другой, накладывая на лицо маску, которую отточила до совершенства ещё с того дня, когда предала Франческо.

К тому времени, как я добралась до дома, я задыхалась.

Я спрыгнула с лошади и, всхлипывая, бросилась к парадной двери.

— Папа! — закричала я. — Скорее! С Давиде что-то случилось!

Он выскочил из кабинета, и тревога проступила в каждой черте его лица.

— Что произошло, Алина?

— Лошади… запаниковали. — Я позволила голосу дрогнуть. — Одна из них ударила Давиде копытом. Когда я уезжала, он не двигался.

Я заломила руки, широко распахнув глаза в тщательно разыгранном ужасе.

— Ох, папа… Боюсь, он отправился к своему Создателю.

Отец прищурился, глядя на меня, и его взгляд затуманило подозрение.

— Почему каждый мужчина, который за тобой ухаживает, заканчивает какой-нибудь трагедией?

Я ахнула, изображая потрясение.

— Папа, я не понимаю, о чём ты говоришь!

— Неужели, Алина? — Его голос стал ледяным. — Пора всё исправить. Нам нужно разобраться с этим бардаком — и заодно поговорить. Ты едешь со мной.

Он повернулся к двери, лицо стало мрачным.

— Нет, папа! — вскрикнула я. — Я больше не могу! Я видела безжизненное тело Давиде, и если ты заставишь меня пережить это снова, клянусь — я просто сломаюсь!

По моим щекам хлынули горячие, тяжёлые слёзы. Огонь в груди разгорелся ярче прежнего — всепоглощающий, едва сдерживаемый.

Папа остановился и на мгновение оглянулся на меня. В его глазах боролись уверенность и разочарование, а потом взгляд снова ожесточился.

— Неважно, что ты можешь вынести, а что нет, — сказал он. — Важно исправить всё так, чтобы подобное больше не повторилось. А теперь идём.

На улице он запряг одну из наших лошадей в пару с лошадью Давиде и впряг их в семейную карету. Я забралась внутрь рядом с ним, крепко скрестила руки на груди и сердито поджала губы.

— Люди начинают говорить, Алина, — пробормотал он, цокнув языком и пуская лошадей вперёд. — Они боятся подпускать к тебе своих сыновей.

Вокруг нас беззаботно щебетали глупые птицы, словно насмехаясь надо мной. Их беспечные трели невыносимо раздражали на фоне бури, бушевавшей внутри меня.

— Я не виновата, что их сыновья такие неосторожные, — огрызнулась я. — Или что они возят меня с собой на прогулки с неуправляемыми, своенравными лошадьми. Ты ведь сам видел, как они отреагировали. Видел, что с ними произошло, когда я подошла к карете?

Папа тяжело вздохнул.

— Да, видел. Но кажется, будто несчастья преследуют тебя по пятам. Когда мы тебя нашли, мы с твоей матерью… совсем не такую жизнь для тебя представляли.

Я резко повернула к нему голову.

— Нашли меня?

Он цокнул языком и подстегнул лошадей. Долгое мгновение он ничего не говорил — только тишина и стук копыт по дороге, словно тиканье часов.

Наконец он заговорил.

— Моя любимая дочь… ты приёмная.

Мир подо мной качнулся.