Первые лучи рассвета пробирались сквозь высокие окна нашего величественного поместья, окрашивая столовую мягким золотом. Длинный стол из красного дерева блестел в утреннем свете, уже заставленный роскошными блюдами. Рядом со стеклянными баночками домашнего варенья, рубиновые и янтарные оттенки которого сияли в лучах солнца, мягко дымились тёплые буханки свежеиспечённого хлеба. Миски с яркими фруктами — спелыми ягодами, ломтиками дыни и инжиром — подобно драгоценностям красовались на серебряных блюдах.

Насыщенный, уютный аромат обжаренных кофейных зёрен витал в воздухе, смешиваясь со сладкими запахами фруктов и хлеба. Это был настоящий пир для чувств — тёплый, роскошный и обманчиво безмятежный.

В очаге весело плясало пламя, отбрасывая тени на каменные стены. Комнату обрамляли богато украшенные гобелены с вышитыми на них древними историями, а над каминной полкой безмолвными часовыми возвышались бесценные картины. Под потолком сверкали серебряные люстры, их грани ловили первые лучи солнца.

Матильда, наша неизменно расторопная служанка, сновала между столом и дверями кухни, привычно и безупречно расставляя тонкий фарфор, аккуратно складывая салфетки и придирчиво поправляя каждое блюдо.

Утро было прекрасным, почти идиллическим. И всё же, когда я заняла своё место за столом, воспоминание о поцелуе Бальтазара всё ещё оставалось на моих губах, словно вкус чего-то запретного и сладкого. Тайну нашей ночи я хранила в груди, как спрятанное пламя. И даже солнечный свет благодаря ему казался немного ярче.

Мама и папа уже сидели за столом, поглощённые утренней газетой.

— Доброе утро, папа, — сказала я, поцеловав его в щёку.

— Доброе утро, Mammina, — добавила я, обойдя стол и поцеловав её в мягкий висок.

— Доброе утро, дорогая, — рассеянно ответила мама, не отрывая глаз от страницы.

А вот папа поднял голову.

Его взгляд встретился с моим и задержался.

— Ты выглядишь весёлой, — произнёс он с подозрением в голосе. В том, как он это сказал, было что-то испытующее, словно он пытался меня проверить. — Ты так радуешься пикнику с лордом Амато? Или дело… в чём-то другом?

При звуке этого имени у меня скрутило живот.

Давиде Амато.

Я запрятала мысли о нём в самый дальний угол сознания, надеясь забыть о неизбежном. Но теперь он снова возник передо мной, словно грозовая туча, собиравшаяся на горизонте, — неотвратимый и угрожающий.

От одной мысли о том, что мне придётся остаться с ним наедине, по коже пробежал холодок отвращения. Но я не могла позволить папе заметить, как от одного имени Давиде меня мутило.

Поэтому я улыбнулась.

Мило. Отрепетированно. Смертоносно.

— Будет славно, — сказала я, хотя слова звучали пусто, а ложь едва держалась на нитках. Я постаралась изобразить воодушевление, но думать могла лишь о том, как отчаянно хочу сбежать в объятия Бальтазара.

Давиде Амато был респектабельным. Безупречно воспитанным. И до боли заурядным рядом с диким, непредсказуемым пламенем моей настоящей любви.

Давиде был высоким, хорошо сложенным мужчиной с уверенной осанкой, невольно притягивавшим к себе внимание. Тёмные волнистые волосы доходили почти до плеч, аккуратно подстриженная борода подчёркивала резкую линию челюсти. Его глаза — тёмно-карие и обманчивые — часто поблёскивали амбициями и намёком на что-то более мрачное. Одевался он с тщательно продуманной элегантностью, подбирая каждый наряд так, чтобы ещё сильнее подчеркнуть своё обаяние и положение в обществе.

Но я видела насквозь всё его очарование. Все улыбки и сладкие речи.

За обаянием скрывался мужчина, которому нужна была власть, а не равноправная спутница. Он носил хорошие манеры словно маску, пряча манипуляции за каждым комплиментом. К несчастью, мои родители совершенно этого не замечали. Они восторгались его возможностями, блестящими перспективами и безупречным именем.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Mammina, прожигая меня взглядом.

— Сегодня днём, — ответила я, едва сдерживая ярость. — Его карета приедет через шесть часов.

— Обязательно оденься подобающе, — произнесла она, и каждое слово было пропитано снисходительностью.

Мой вспыльчивый характер тут же дал о себе знать.

— И что это значит?

Её взгляд не дрогнул.

— Что-нибудь красивое, дорогая. Что-нибудь, что безупречно соответствует твоему положению в обществе.

Ярость поднялась во мне приливной волной — горячей, удушающей. Я посмотрела на неё, затем на папу, сжимая кулаки под скатертью.

Они вечно за мной следили, вечно вмешивались, упорно толкая меня к будущему, которым я совершенно не хотела жить.

Брак. Дети. Повиновение.

Мне не нужно было ничего из этого. Пока нет. Не так.

И всё же… несмотря на огонь, обжигавший меня изнутри, я знала, что они вмешиваются потому, что любят меня. Извращённой, ошибочной, удушающей любовью — но всё-таки любовью.

От этого проглотить их вмешательство было ничуть не легче.