Меня пронзила внезапная, неистовая дрожь — словно под кожей произошло землетрясение.

— Наконец-то… что? — сумела выдохнуть я.

Он склонил голову набок, словно отгоняя какую-то мысль — или воспоминание.

— Когда я увидел, как она занесла над тобой клинок, моя кровь застыла в жилах. Я бы сжёг весь мир дотла, лишь бы уберечь тебя.

Он говорил тихо, но его слова обрушились на меня подобно грому.

— Ярость и пламя захлестнули меня. Я убил бы ещё сотню таких, как она. А теперь… тяжесть этого обещания лежит на моей душе.

Он шагнул ближе, и ночь словно сомкнулась вокруг нас.

— Я обязан защищать тебя, Алина. Мне суждено заботиться о тебе вечно.

Его слова тяжёлым железом легли мне на грудь, вызывая в равной мере ужас и нечто куда более опасное.

Желание.

Мне следовало бежать. Кричать.

Но вместо этого я стояла совершенно неподвижно, сердце бешено колотилось в груди, а тело изнывало от смятения и желания. Что-то в нём — его присутствии, голосе, невероятной притягательности — заворожило меня.

— Ты… хочешь заботиться обо мне? — спросила я, задыхаясь.

— Да, дорогая Алина.

Он поднял руку и лёгким, словно шёпот, прикосновением провёл кончиком пальца вдоль линии моей челюсти. Холодный огонь, вспыхнувший вслед за его прикосновением, едва не лишил меня дыхания.

Позади нас с грохотом распахнулись двери конюшни.

Толпа хлынула наружу, словно прорвавшая плотину вода, — люди переговаривались, ахали, встревоженные голоса сливались в один неразборчивый гул. Я застыла на краю сада, обнажённая, укутанная тенями мужчины, которого не должно было существовать.

Их глаза начали поворачиваться.

В мою сторону.

Шёпот прокатился по толпе, словно дым. Я чувствовала их взгляды — тяжёлые, вопрошающие, некоторые — обвиняющие.

И тогда…

Из конюшни показалась вереница мужчин — мрачных и бледных, несущих на руках безжизненное тело.

Томазо.

Его безжизненное тело держали бережно, словно он всё ещё мог чувствовать их прикосновения.

Голова безвольно склонилась набок, невидящие глаза не мигая смотрели в небо, словно искали там нечто недосягаемое.

Я застыла, не в силах пошевелиться, едва способная дышать.

Горе обрушилось на меня — обнажённое и беспощадное. Перед глазами всё поплыло, грудь свело от беззвучного крика.

Его больше нет.

Его смех, прикосновения, тепло — всё было отнято у меня за одну жестокую ночь.

По щекам текли горячие, неудержимые слёзы. Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать вместе осколки разбитого сердца — хрупкие обломки любви, утраты и вины.

Всего за несколько дней я потеряла двух мужчин.

Два сердца, прикоснувшихся к моему.

Одно — огнём.

Другое — невинностью.

А теперь мир вокруг меня рушился, погружаясь в тишину и шёпот.

Толпа смотрела на меня — застывшая, перешёптывающаяся; люди обменивались подозрительными взглядами и едва скрываемыми гримасами отвращения. Их жалость была отравлена ядом. Их молчание звучало громче криков.

Они знали.

Или думали, что знают.

Проклятие Франческо эхом звучало в моей голове, словно сбывшееся пророчество.

Я была обречена.

Отмечена.

Гнила изнутри от грехов, которые уже не могла исправить.

Раздался голос — звонкий и яростный.

Мария.

Мать Томазо.

Она выступила из толпы, глаза горели горем и жаждой мести.

— Ты согрешила, — обвинила она. — Ты сама навлекла на себя это проклятие. А теперь из-за тебя погиб мой сын. Ты должна искупить свои грехи, грязная шлюха.

Её слова полоснули по моей душе, словно плетью.

Толпа согласно закивала, а их холодные, прищуренные, обвиняющие глаза сомкнулись вокруг меня стеной.

Приговор, от которого не сбежать.

Публичная казнь молчанием и взглядами.

Я всматривалась в их лица, отчаянно ища хотя бы каплю сочувствия, протянутую руку, тихое слово поддержки.

Но не было ничего.

Только осуждение.

Только позор.

Грудь сдавило, словно петлёй. Дыхание участилось, паника расцвела между рёбрами острыми шипами. Ноги грозили подкоситься, и на мгновение мне захотелось сдаться.

Захотелось лечь рядом с Томазо и больше никогда не вставать.

Но тут…

Бальтазар.

Он двинулся словно сама судьба, бесшумно оказавшись у меня за спиной. Его руки обвились вокруг меня с непоколебимой решимостью, заслоняя от кинжалов их взглядов.

Его голос коснулся моего уха.

— Позволь мне отвезти тебя домой, — прошептал он. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Я буду защищать тебя. Буду заботиться о тебе. Давай станем любовниками на веки вечные.

Я повернула голову.

— Вечность — это… очень долго.

Я осмелилась оглянуться через плечо на толпу, которая уже решила, что я виновна. На безжизненное тело, которое теперь будет вечно преследовать меня во снах. На жизнь, которую я разрушила.