В дверном проёме стояла женщина, её силуэт обрамлял лунный свет.

Прежде чем я успела что-либо сказать, она двинулась.

Блеснул кинжал. И одним стремительным движением она вонзила его глубоко в спину Томазо.

Он выгнулся. Застыл. Сдавленный крик сорвался с его губ.

А потом — ничего.

Я закричала, пронзительно и отчаянно, но женщина уже исчезла — растворилась в ночи, словно дым угасающего костра.

Томазо рухнул, его тело распласталось на усыпанном сеном полу. Некогда живые глаза были широко распахнуты, остекленевшие и пустые. Вокруг него растекалась густая ярко-багровая кровь, пропитывая золотистую солому, пока та не стала похожа на пламя.

Всё моё тело дрожало, когда я опустилась рядом с ним на колени.

Его губы не шевелились. Грудь не поднималась.

Его больше не было.

В голове эхом раздался голос Франческо, острый, словно клинок, только что оборвавший жизнь Томазо…

Твоя ложь никогда не останется безнаказанной.

Это и было проклятие?

Возмездие?

Кровь на моих руках… наконец вернулась ко мне.

Я не могла пошевелиться.

Не могла дышать.

Тепло его крови пропитывало сено под моими коленями, смешиваясь с запахом земли и страха.

Вокруг меня конюшня взорвалась хаосом. Раздались крики. Женщины визжали. По камню и соломе загрохотали шаги, когда внутрь хлынули люди, привлечённые случившимся ужасом. Голоса сливались воедино — испуганные, потрясённые, отказывающиеся верить в происходящее.

Кто-то пытался протянуть ко мне руки, сказать что-нибудь, утешить. Я почти ничего не замечала.

Я тонула в тишине между последним вздохом Томазо и мгновением, когда моё сердце раскололось.

Кто-то — пожилая женщина с ласковыми руками — укутала моё обнажённое тело одеялом. Она набросила его мне на плечи и вывела наружу, обнимая меня, словно мать, укрывающая раненого ребёнка.

Но никакое утешение уже не могло до меня достучаться.

Ночной воздух обжёг кожу ледяным холодом. Лунный свет серебристыми полосами заливал двор — слишком прекрасный для ночи, настолько запятнанной кровью.

Мне нужны были ответы. Мне нужно было понять.

Почему?

Зачем кому-то понадобилось это делать?

Почему он?

Эти вопросы кричали в моей голове громче голосов вокруг. Горе накатывало приливной волной, но под ним поднималось нечто более горячее и тёмное.

Месть.

Я протолкнулась сквозь собравшуюся толпу, не обращая внимания на руки, пытавшиеся меня удержать, и уговоры остановиться, отдохнуть и отдышаться. Я решительно зашагала по булыжной мостовой, а одеяло развевалось за спиной, словно крылья, вырванные у ангела.

По моему лицу текли слёзы, но челюсти были стиснуты с железной решимостью.

Тот, кто это сделал, заплатит.

Охота за справедливостью началась.

И я не остановлюсь ни перед чем, пока не свершу её.

ГЛАВА 5

АЛИНА

 

Ночной холод пробрался глубоко в кости, проникая даже под одеяло, которое я судорожно прижимала к обнажённому телу, пока, пошатываясь, брела к садам. Каждый шаг давался с трудом. Внутри была пустота, меня трясло — не только от холода, но и от ужаса того, чему я только что стала свидетелем.

Томазо был мёртв.

Убит.

И я чувствовала, как его кровь пролилась на мою кожу, словно последнее жестокое благословение.

Ночь будто сжималась вокруг меня, превращаясь в удушающий саван, поглощавший и звуки, и дыхание. Всё вокруг стало слишком тихим — неестественно тихим. Казалось, сам воздух скорбел вместе со мной или затаил дыхание, ожидая чего-то ещё более страшного.

Где она?

Куда делась та женщина?

Та, что одним быстрым, жестоким ударом оборвала его жизнь и исчезла во тьме, словно призрак.

Я брела по полям, окружавшим поместье графа Косты, и холодная неровная земля больно впивалась в босые ступни. Трава тихо шуршала на ветру, а тишину нарушали лишь далёкие голоса, плывущие между деревьями, словно заблудшие духи.

Но никто не появлялся.

Ни одна тень не шевельнулась.

Только пустота.

Я повернула обратно, и чувство поражения тяжёлым камнем навалилось на грудь. Вдалеке виднелась конюшня, залитая светом факелов и теперь переполненная людьми. Они роились вокруг места убийства, словно мухи над пиршеством, а их сверкающие маски казались гротескными в тусклом свете. Праздник превратился во что-то гораздо более мрачное — в болезненное любопытство, рождённое смертью.

— Он был таким хорошим человеком, — рыдала неподалёку одна женщина, и её слова доносились до меня будто сквозь воду.

— Самый добрый парень из всех, кого я знала, — добавила другая, подавляя всхлип.

Их горе казалось далёким, хотя они стояли всего в нескольких метрах.

Я сломалась.