Его взгляд заметался из стороны в сторону, внимательно осматривая помещение. Затем он осторожно взял кинжал.

Он провёл пальцами вдоль края клинка — не беспечно, а с благоговением. Было очевидно, что он понимает всю значимость того, что держит в руках.

— Это, — пробормотал он, — не обычное оружие.

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом.

— Это сила — первобытная и древняя. Такая, которую даже я не способен постичь до конца. Ты просишь меня хранить нечто, способное изменить саму судьбу.

Я ничего не ответила.

Да и что я могла сказать?

На одно короткое, отчаянное мгновение я подумала о том, чтобы предложить ему себя — пустить в ход соблазнение, покорность, что угодно, лишь бы склонить чашу весов в свою пользу. Но от одной мысли о подобной сделке с мужчиной намного старше меня желудок скрутило. Поэтому я просто ждала, напряжённая всем телом, всматриваясь в его лицо в поисках хоть какого-нибудь знака. Чего угодно.

Несколько долгих секунд он смотрел на меня, словно взвешивая не только клинок, но и меня саму. И тогда я заметила в его глазах вспышку страха, которую он тут же скрыл за тихой, обречённой решимостью.

— Я возьму его, — наконец сказал он, и в его голосе ощущалась тяжесть того, на что он только что согласился. — Я сохраню его в безопасности.

Облегчение накрыло меня словно огромная волна.

Я протянула руки через стол и сжала его ладони в своих — жест, балансировавший на грани между искренней благодарностью и отчаянной необходимостью. Его руки были крепкими, тёплыми, уверенными, и их прикосновение успокаивало.

На краткий миг я позволила себе поверить, что каким-то образом всё ещё может закончиться хорошо.

— Спасибо, синьор Зампа, — прошептала я. — Я перед вами в долгу.

Вокруг нас кипела жизнь таверны — смех и песни перекрывали звон кружек, тяжёлый воздух был пропитан дымом и потом. Мы молча допили остатки медовухи, а невысказанное напряжение между нами продолжало таиться в тенях.

Затем синьор Зампа поднялся на ноги.

— Подождите, — быстро сказала я. — Мне нужно найти здесь, во Флоренции, ещё одного человека. Вы знаете мужчину по имени Эйан Малик?

Он остановился и прищурился.

— Нет, дорогая. Боюсь, что нет.

Он оглядел помещение, внезапно став настороженным.

— Но мне уже пора идти.

Прежде чем я успела ответить, он растворился в толпе и исчез, поглощённый бурлящей жизнью таверны.

Несколько мгновений я сидела ошеломлённая. Снова одна.

Поскольку у меня не было ни единой зацепки, где искать Малика, я приняла решение, продиктованное скорее инстинктом, чем здравым смыслом, — отправиться к Раулю.

От одной мысли о новой встрече с ним в животе всё затрепетало. Я подняла кружку, чтобы сделать последний глоток, но теперь сладкая медовуха казалась горькой и лишь неприятно бурлила в желудке вместо того, чтобы приносить успокоение.

Снаружи солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые оттенки. Поместье Рауля находилось далеко за пределами города. Если идти пешком, я доберусь туда не раньше полуночи и буду слишком измотана, чтобы хотя бы стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы плести интриги.

Мне нужна была лошадь.

В сгущающихся сумерках я скользнула в тени у входа в таверну. Неподалёку стояло несколько привязанных лошадей, опустив головы и лениво помахивая хвостами. Я огляделась — ни охраны, ни случайных свидетелей.

Сердце грохотало в груди, когда я осторожно двинулась вперёд, не выходя из теней. Одна из лошадей, гнедая кобыла с умными глазами, встретилась со мной взглядом. Я погладила её по морде, что-то тихо шепча.

Она даже не вздрогнула.

Хорошо.

Быстрыми, уверенными движениями я отвязала поводья, вскочила в седло и ударила пятками по бокам лошади. Она рванула вперёд, и я понеслась во весь опор, ветер хлестал по лицу, пока таверна оставалась всё дальше позади, растворяясь в сумерках.

Когда я добралась до поместья Рауля, небо уже потемнело до мутно-чернильного цвета и было усеяно бледными звёздами. Над землёй повисла тревожная тишина, а сам дом словно окутывала меланхолия.

Я спешилась, сердце бешено колотилось в груди, и подошла к парадной двери.

Лишь в одном окне тускло мерцал свет свечи.

Остальной дом утопал во тьме.

Я замерла на пороге, занеся руку над тяжёлым железным дверным молотком. Стоило мне постучать — и пути назад уже не будет.

Внезапно решившись, я схватилась за холодное железо и с силой ударила им по дубовой двери. Звук разнёсся по вечерней тишине словно предупреждающий колокол — громкий, окончательный. Я ждала, затаив дыхание, а наступившая тишина растягивалась словно петля.

Никто не ответил.

Раздражение вспыхнуло в груди. Я снова забарабанила молотком — раз, другой, третий, — пока рука не заныла, а холод металла не начал кусать кожу, но в ответ по-прежнему была лишь тишина.

И наконец дверь со скрипом приоткрылась.