— Я не понимаю. Я почти уверена, что запомнила бы тебя, Ксавьер. — Его глаза становятся тяжелыми, и, если я не ошибаюсь, я вижу боль в его взгляде от моего отрицания. Он проводит своими изящными пальцами по почти белым волосам, убирая их со лба, и я вздрагиваю, замечая синяки и там. Господи, что, блядь, сделал Джаспер, и если Ксавьер выглядит так, то в каком состоянии Джаспер? Я не могу представить, чтобы Ксавьер не дал сдачи.

У меня на языке вертится вопрос о Джаспере, но я заставляю себя оставаться неподвижной и молчать. Джаспер более чем способен позаботиться о себе, и сейчас я не хочу прерывать возможность получить ответы, которые ищу.

Он наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не могу разобрать, его глаза дергаются, как будто ему больно, и он издаёт разочарованный вздох. — Мы какое-то время были в одной приёмной семье, на Элимина. Я был просто маленьким мальчиком, замухрышкой, жалким и слишком маленьким для своего возраста, и вечно голодным. Меня постоянно дразнили другие дети. Не помогало и то, что я воровал их скудную еду, когда наш приёмный отец лишал меня её.

Печаль пронизывает меня от описания, которое он использует для себя. Его слова вызывают образ двухэтажного дома с грязным голубым сайдингом и треснутым передним окном. Входная дверь, когда-то белая, но выглядевшая скорее серой, постоянно была испачкана грязными отпечатками пальцев и казалась, что сильный ветер мог бы её снести. Крыльцо было гнилым, разваливалось и было завалено сломанными вещами, и на нём всегда были дети, независимо от погоды. На улице было безопаснее, чем внутри.

— Ты почти на девять лет старше меня, Скарлетт. Там было много других детей, всех возрастов, слишком много для размеров дома. По большей части они оставляли меня в покое или избегали, и меня это устраивало. Я не хотел иметь с ними ничего общего, но ты, Скарлетт, я смотрел только на тебя. В тебе было что-то волшебное, твоё присутствие, звук твоего голоса, возможно, то, как ты пыталась защитить младших детей от нашего приёмного отца. Я думал, что ты ангел, посланный, чтобы наконец спасти меня.

Мой разум раскрывается, словно отодвинули плотную завесу. Я вижу грубого мужчину, огромный живот нависает над поясом брюк, с толстым коричневым кожаным ремнём в мясистой руке, и маленькие дети, съёжившиеся под шатким столом или в углу, страх исходит от них. Среди них худой маленький мальчик в слишком большой одежде, которая висит на нём, с грязным лицом, запёкшейся кровью на губе и почти белыми спутанными волосами, падающими на глаза. Глаза самого удивительного и уникального серо-голубого оттенка, напоминающие мне потемневшее небо в зимний штормовой день, полные ужаса, когда мужчина поднимает ремень в его сторону.

Другие толкают его вперёд, чтобы спасти себя, принося его в жертву гневу мужчины. Когда кожаный ремень рассекает воздух, я чувствую, как бросаюсь перед ним, и жжение пронзает плоть на моей груди, когда он обрушивается. Я скрежещу зубами и вскрикиваю, спотыкаясь и падая назад, и мальчик пытается броситься ко мне, чтобы помочь подняться. Слёзы текут по его бледному, покрытому синяками лицу, оставляя следы в грязи, покрывающей его, пока он бормочет торопливые слова, которых я не понимаю.

— Беги, — стону я. — Убирайтесь отсюда, все, сейчас же! — кричу я, когда ремень снова взлетает, на этот раз попадая мне в плечо. Остальным детям не нужно повторять дважды, они бегут и толкают друг друга, чтобы добраться до безопасности. Все, кроме мальчика. Он встаёт передо мной, глядя на мужчину в пять или шесть раз больше него без колебаний, с вызовом. Его губа дрожит, но он отказывается двигаться, когда ремень снова рассекает воздух. — НЕТ, ОСТАВЬ ЕГО! ОН ЖЕ РЕБЁНОК!

Я толкаю его за спину и к дверному проёму, но он спотыкается и пытается выпрямиться, когда удар ногой приходится мне в поясницу, вырывая из меня крик. — Я помогу! — кричит маленький мальчик, его руки сжаты в кулаки по бокам, но я качаю головой и, с последними остатками сил, снова отталкиваю его.

— Глупая маленькая сука, думаешь, можешь бросить мне вызов? Думаешь, ты здесь главная! — кричит мужчина, хватая меня за волосы и дёргая за тёмные пряди, пока я не чувствую, как некоторые вырываются с корнем. Вся боль смешивается воедино, как разрушительный ад, но я отказываюсь отводить взгляд от мальчика, пока он не окажется в безопасности.

— Беги, спрячься и не выходи, пока не станет безопасно! — С огромными, сотрясающими его маленькое тело рыданиями, он выбегает из комнаты, как раз когда удар приходится мне по лицу, и в глазах всё расплывается.

— Ты вспоминаешь, — Ксавьер вырывает меня из воспоминаний, боль отражается на его лице, и я словно вижу его впервые. Слеза скатывается по моему лицу, когда я подползаю ближе к нему, приподнимаясь на коленях, чтобы обхватить его лицо ладонями. Изумление и удивление смешиваются во мне, когда я смотрю на мужчину передо мной, но всё ещё вижу черты того испуганного маленького мальчика.