Я делаю последний шаг, закрывая пропасть между хищником и жертвой. Тяжёлый, безумный жар, исходящий от его перепуганного тела, ударяет по мне, словно физическая волна, смешиваясь с холодным дождём и тёмным, жестоким желанием увидеть, как он разверзается, которое начинает поглощать меня целиком. Он пытается ударить кулаком, неуклюже попадая мне по шее, без всякой техники, но боль — это слабость, и я не позволяю себе её чувствовать. Моя другая рука поднимается медленно, угрожающе, и я хватаю его за дрожащий, гротескный подбородок. Я сжимаю, давление рассчитано, прежде чем сделать последний шаг и безжалостно прижать его к мокрому кирпичу. Никакой спешки. Никакого отчаянного ускорения пульса. Настоящим хищникам никогда не нужно торопиться; лабиринт уже закрыт.

Джордж изо всех сил пытается сопротивляться, используя свою жалкую силу, чтобы толкать, пинать и даже кусать, но когда привык нападать на тех, кто вдвое меньше, он не может справиться с таким, как я. Я наклоняюсь вперёд, вес моего тела давит на его дрожащую фигуру. Он пытается жалко оттолкнуться, освободить подбородок, но внезапный холодный укус стали у горла мгновенно отбивает у него желание. Я закрываю глаза на долю секунды, глубоко вдыхая ледяной воздух и его сырой, сконцентрированный страх. Боже, Джордж теперь пахнет восхитительно.

Я уже слышу это, и ритм прекрасен. Безумное, неровное биение его сердца о рёбра и судорожный перебой в дыхании. Каждый крошечный, непроизвольный всхлип, который вибрирует у моего тела, вызывает дрожь, скользящую по спине. Я сокращаю оставшееся расстояние между нашими фигурами, пока полуночные тени не сливают нас воедино, стирая линию, где начинается мой силуэт и заканчивается его. Теперь мы едины.

Я полосу лезвием, разрезая его рубашку, пока не вижу, как она темнеет от его крови на тонкой ткани, и его крик наполняет переулок. — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ!

Холодная дождевая вода стекает под наши ботинки, а затем к ней присоединяется что-то более тёплое. Резкий, едкий запах свежей мочи ударяет по мокрому асфальту, и мгновенный приступ глубокого раздражения пронизывает меня. Такой слабый. Совершенно жалкий.

Его тёмно-синие глаза расширяются от драматического, полого шока, когда я снова взмахиваю лезвием, создавая ещё одну прекрасную полосу плоти и ткани. Я отодвигаюсь на долю дюйма, чтобы избежать беспорядка, и его взгляд падает в абсолютном отчаянии на тёмное, расплывающееся пятно, портящее перед его брюк, и кровь, сочащуюся из его ран. Суровая реальность его уязвимости сорвала каждый намёк на богатого, неприкасаемого монстра, которым он притворялся.

Его лицо искажается от отчаяния и ужаса, и это доставляет мне столько удовольствия, что моё нутро сжимается, а дыхание учащается. Лезвие становится скользким от струек его крови, и он словно перестаёт это чувствовать. Страх захватил все его чувства.

— Нет... — Слово срывается сломанно, по-детски. Словно он осознал, что монстр под кроватью всегда был реальным.

Я улыбаюсь шире, позволяя ему увидеть, как эта изысканная близость действует на меня. Я режу его по бедру, и слёзы текут по его жалкому лицу, а его губы лепечут мольбы, которые мне не интересно слушать. Яростный, опьяняющий жар заливает мои вены, тёмное возбуждение гипнотически сливается с моей яростью. Мурашки бегут по коже под влажной тканью одежды, и я проглатываю низкий стон.

Смерть — это объятие высшего любовника, и в эти последние моменты я буду всей его вселенной, а он будет лишь нежной, кровавой памятью ещё долго после того, как его тепло угаснет. — Вот ты где, Джорджи, — шепчу я ему в кожу.

Не уважаемый бизнесмен.

Не обаятельный волонтёр.

Не богатый столп общества.

Всё, что от него осталось теперь, — это страх, чистый, сырой и совершенно честный. — Кто ты? Зачем ты это делаешь?

Его вопрос заставляет меня замереть, и я делаю медленный, глубокий вдох, позволяя запаху его страха осесть в груди, словно изысканной молитве. — Я — смерть. Я — правосудие, которое не свершилось. Я — их возмездие. — Это единственная честная вещь, которую монстры когда-либо возвращают миру. Единственное, что они имеют какой-либо ценной значимости.

Страх.

— Знаешь, — шепчу я, вонзая остриё клинка ему в плечо — глубокий, точный укол, чтобы пригвоздить его к стене. — Каждый ребёнок, которого ты загнал в угол, молился, чтобы кто-то пришёл. Каждый раз, когда ты прикасался к ним, они взывали к спасителю. — Я отвожу клинок и веду его вниз, к тому месту, где шея встречается с ключицей.

— Они ждали. — Удар. — Они надеялись. — Удар. — Никто так и не пришёл.

Я хватаю шприц из кармана, вонзаю его ему в пах и нажимаю на поршень без колебаний, пока он пытается бороться с болью и шоком от ран. Его плечи трясутся, когда крики вырываются из его рта. Он пытается вырваться из моей хватки, ублюдок даже пытается ударить меня головой, но я хватаю его за вялый член и сжимаю эту омерзительную плоть. Сам инструмент его насилия над многими другими. Его слёзы смешиваются с дождём, так что их уже не различить. Я снова вонзаю клинок в его плечо, позволяя лезвию войти глубже. Истекай кровью для меня, Джорджи.

— Прости меня! — Сопли текут по его лицу к дрожащим губам, слова сломанные и абсолютно бесполезные под дождём. Его ложные слова должны оскорблять меня, но я слышал один и тот же сценарий от каждого демона, которого отправляю обратно в ад. В них нет ни раскаяния, ни правды; такие твари, как Джорджи, совершенно не способны на это.