Тёмный, узкий переулок поглощает все звуки, пока холодный дождь липнет к кирпичным стенам скользкими, плачущими лентами. Он уносит городскую грязь к ливнёвкам, которые булькают, словно нечто прожорливое под асфальтом. Каждый далёкий, мерцающий фонарь оставляет карманы тьмы между пятнами болезненного, жуткого света, превращая каждый шаг в лотерею. Джордж Уэстон движется вслепую по лабиринту, совершенно не подозревая, что его уже поглотила тьма.

Я наблюдаю, как он спотыкается, его сбивчивое дыхание разбивается на короткие, рваные всхлипы, каждый вдох царапает горло. Удовольствие пульсирует где-то внизу живота, когда его начищенные кожаные туфли снова и снова скользят по мокрому бетону. В сотый раз он оглядывается через плечо, белки глаз ярко выделяются. Его встречает только пустота. Только ритмичное, насмешливое эхо его собственной паники.

— Кто здесь? — кричит он, голос срывается. — Покажись!

Тени скрывают множество прекрасных грехов. Грехов, которые должны быть наказаны и очищены от земли. Разложение ведёт к гнили, а гниль становится смертельным раком, уничтожающим всё, к чему прикасается, если её тщательно не иссечь. Они никогда не понимают изысканной необходимости той службы, которую я несу, но их неблагодарность лишь разжигает жар в моей крови. Я — их мстительный ангел. Я окрашиваю руки в багровый, чтобы весь остальной мир мог спать в безупречной невинности.

Я позволяю ему оторваться на несколько ярдов, наслаждаясь тем, как тревога сочится из его пор, словно едкие мускусные духи. Он ещё не заметил меня, но его первобытные инстинкты выживания кричат, отчаянно пытаясь предупредить его о высшем хищнике, сокращающем расстояние. Они не спасут его, не от меня, не от моей ярости и не от моего правосудия. В моём мире он — муха, а я — паук. Он по собственной воле запутался в моей паутине, и упоение ловушкой опьяняет. Теперь или охоться, или будь охоченным.

Я перетекаю из тени в тень в абсолютной тишине, тяжёлая рукоять моего кинжала крепко зажата в кулаке. Моя чёрная тактическая одежда делает меня призраком, текучим продолжением ночи. Впереди Джордж спотыкается о собственную инерцию, с отвратительным хрустом падая на колени. Крик агонии разрывает тишину.

— Блядь! Кто здесь? — Его дрожащий голос наполняет мои уши сладчайшей музыкой. Скоро я заставлю его петь шедевр разрушения, но я ещё не наигрался. Он истёк кровью ещё недостаточно, чтобы утолить этот голод.

— Я... у меня есть пистолет... — Жалкая, отчаянная ложь. Даже если бы у него был пистолет, такое создание, как Джордж, не знало бы, как применить его против кошмара. Нет, оружие Джорджа Уэстона никогда не было пистолетом. Он предпочитает другие методы пыток и боли. Те, что оставляют как физические, так и невидимые шрамы на всю жизнь. Те виды насилия, после которых ребёнок больше никогда не чувствует себя в безопасности ни в собственном теле, ни в собственном разуме. Джордж разрушает жизни, молодые жизни, оставляет их опустошёнными и переходит к следующей жертве с безупречной улыбкой. Он думает, что его богатство и фамилия защищают его от последствий. Бесполезная броня против моего правосудия.

Шёпот смеха отвечает на его угрозу. Он не громкий и не безумный, а мягкий, тяжёлый выдох, плывущий по переулку, словно дым, невозможный для определения, как и я сам. Он неуверенно поднимается на ноги, его спина прижимается к мокрому, шершавому кирпичу, и он выставляет руки вперёд в бесполезном жесте. — Пожалуйста... у меня есть деньги, возьмите мой бумажник.

Тишина.

Щелчок.

Резкая искра моей зажигалки где-то в тенях заставляет его голову резко повернуться. На долю секунды оранжевое пламя освещает острую, бледную улыбку и острое лезвие, прежде чем тьма поглощает их целиком.

— Нет... — шепчет он, и слепой, безумный ужас в его голосе посылает разряд чистого возбуждения прямо по моему позвоночнику. Он отступает дальше в переулок, убегая глубже в ловушку, подальше от уличных фонарей и любой надежды на свидетеля. Он даже не осознаёт, что сам совершает собственную казнь. Такой самоуверенный, неприкасаемый ублюдок. Он действительно думал, что долг никогда не придётся платить.

Щелчок.

Ещё одна искра разрывает тишину, на этот раз прямо перед ним. Маленькое пламя держится чуть дольше, отбрасывая силуэт фигуры в плаще на кирпичную стену, тени словно удлиняются и становятся ещё более зловещими, прежде чем исчезнуть.

Крыса пробегает у его ног, и он бросается в сторону, его глаза слишком широко раскрыты. Его дыхание разбивается на короткие, отчаянные всхлипы, и он кричит в темноту: — Ты больной! Что за херня?! — Он сжимает кулаки по бокам и надувает грудь, пытаясь выглядеть крупнее и сильнее, чем он есть, но мы оба знаем, что он трус.

Я скольжу за ним, наклоняясь достаточно близко, чтобы выдохнуть струйку тёплого воздуха прямо в его дрожащее ухо. — Нет, Джорджи. Это ты.

Он отшатывается так резко, что врезается в ржавый мусорный бак. Его тело сковывает сильная дрожь, истеричный стук зубов заполняет узкое пространство между нами. Он не слышал моего приближения, поэтому думал, что я в ярдах от него. Он думал, что он в безопасности, как и его жертвы.