Я позволяю своей руке в перчатке оказаться в тонкой полоске скудного света фонаря. Остриё моего клинка проводит медленную, скрежещущую линию по мокрому от дождя кирпичу, прежде чем исчезнуть обратно во тьму.

— Я наблюдал за тобой, Джорджи, — шепчу я, и мой голос плывёт сквозь дождь с опустошающим, спокойным безразличием, которое вырывает из его горла жалкий всхлип. — Ты улыбаешься родителям.

Тишина.

Я провожу холодным плашмя лезвия по контуру его щеки, и он вздрагивает. — Ты жертвуешь своё время, ты щедро раздаёшь деньги местным благотворительным организациям. — Я нажимаю лезвием чуть сильнее, чтобы надрезать противоположную сторону его челюсти, позволяя одной капле тёмной жидкости выступить на поверхность. — Ты отлично знаешь, насколько надёжно ты выглядишь. Идеальный образ хорошего человека.

Его рот открывается, из него вырывается беззвучный, полый всхлип. Он толкает меня в ответ — жалкая попытка, которая даёт ему дюйм или два расстояния, но дорого обойдётся в итоге. Его кадык выпирает, и всё во мне хочет проткнуть его в шее. Пальцы другой руки смыкаются вокруг его шеи, сжимаясь. — Ты рассчитывал на то, что дети никогда не найдут слов.

Его колени подкашиваются, но острое лезвие под подбородком заставляет его оставаться на ногах. — Нет... нет, пожалуйста, вы ошиблись... — Его рука обхватывает моё запястье в перчатке в жалкой попытке помешать мне перекрыть ему дыхание. Прикосновение к нему, даже через кожу, вызывает непреодолимое отвращение, и моя кожа ползёт.

— Я никогда не ошибаюсь. — Абсолютная уверенность в моём голосе холоднее гнева, страшнее сырой ярости. Здесь нет никаких колебаний, только святая убеждённость. Истина всегда была продолжением этого клинка, и сейчас она требует крови Джорджа Уэстона. Я отпускаю хватку, моя усмешка скрыта тенями, окружающими нас. Он мгновенно пытается отступить.

Шаг. Второй. Третий. Беги, Джорджи. Устрой мне погоню.

Моя кровь превращается в жидкий огонь, горячий, первобытный адреналин обжигает вены при мысли об охоте. Я хочу, чтобы он поверил, что у него есть хоть какой-то шанс. Я хочу, чтобы его сердце билось на пределе, прежде чем я сломаю его. О, Джорджи, ты уже мёртв, ты просто ещё не знаешь этого...

Он поднимает обломок разбитой деревянной паллеты и безрассудно замахивается им на меня, когда его пятка упирается в тупик — сплошной бетон и высокая, неподатливая кирпичная стена. Ему больше некуда бежать. Он вскидывает голову к небу, словно высокие здания могут предложить ему милосердие или спасение. Они не предложат. Они соучастники этого очищения. Они хотят, чтобы он был наказан. Они побуждают меня выпустить его кровь за его грехи.

— Пошёл ты! Я убью тебя! — Он замахивается снова и снова.

Я полностью выхожу в скудный свет. Мой капюшон всё ещё скрывает черты лица, тяжёлая чёрная ткань покрыта серебряными каплями дождя. Моё выражение под ним не безумное и не дикое; оно благоговейное, безмятежное от тяжести моей цели. Это абсолютное спокойствие должно пугать его больше, чем ненависть когда-либо могла. Теперь ты видишь монстра, Джордж? Он пугает тебя?

Я наклоняю голову вперёд, намеренно позволяя ему мельком увидеть острые линии моего лица. Неважно, что он видит сейчас. Джорджи никому не расскажет, куда он направляется. Из него вырывается резкий, удивлённый вздох, и его хватка на дереве слабеет. Я изучаю безумное подёргивание его глаз с холодным, отстранённым интересом учёного, прикалывающего насекомое под стекло.

— Интересно, Джорджи, — шепчу я мягко, приближаясь к его личному пространству, пока его дорогой, пропитанный потом одеколон не оказывается полностью подавлен металлическим, пьянящим привкусом его страха. Оружие, которое он держит, не пугает меня. Я больше не способен на эту эмоцию. Жизнь выбила её из меня. — Узнают ли монстры друг друга.

Его губы дрожат, голос срывается в жалкий писк, когда моя рука вылетает вперёд и вырывает деревяшку из его хватки, отбрасывая её назад. — Я... я... не знаю, о чём... вы говорите. Вы ошиблись человеком!

— Нет? — Лёгкая, острая улыбка трогает мои губы, и я вижу, как он вздрагивает, прежде чем в отчаянии начинает искать что-то, что можно использовать против меня. — Я полагаю, притворство со временем становится второй натурой, не так ли? Я тебя понимаю, Джорджи. — Я с интересом наблюдаю, как он нагибается, подбирает мусор и швыряет его в меня, пытаясь остановить, но бесполезно. Меня не остановить.