Крыши и трубы Петербургской стороны уже вырастали впереди. Я видел их столько раз, что не сосчитать, но теперь снова смотрел как в первый. Пытался отыскать взглядом хоть что-то необычное — и, конечно же, не находил. Знакомая панорама, и не скажешь, что за фасадами старых домов скрывается вотчина… особых граждан.

— Это что — вся Петербургская сторона за волками, получается? — спросил я, когда коляска съехала с моста и колеса застучали по мостовой.

— Ну, вся не вся, но этот остров уж точно. — Полоцкий сидел напротив, откинувшись на спинку, и щурился на закат. — Самый большой.

Я посмотрел налево. Шпиль Петропавловки горел золотом — будто иглу воткнули в розовое с серым небо. Солнце опускалось за крыши, но его лучи еще тянулись над мостовой, превращая булыжник из серого в рыжий.

— Сергей Иванович — а крепость тоже?..

— Ну ты глупости-то не говори. — Полоцкий поморщился и покачал головой. — Крепость — казенная, как ей и положено. А уже там… — Он показал вперед, где проспект уходил длинной прямой линией в сторону Черной речки. — Там по-разному.

— А много вообще в Петербурге волколаков?

— Восемьсот тридцать четыре головы. По официальным данным. — Полоцкий поднял перчатки с сиденья, но надевать пока не стал. Сунул за пазуху, под шинель — видимо, чтобы не забыть, когда приедем. — А на деле… сам понимаешь — граждане разные бывают, в том числе и особые. Не у всех документы.

— Восемьсот тридцать четыре. — Я помолчал, прикидывая. Мой дом на Казначейской — сорок жильцов, или около того. А тут двадцать с лишним таких домов — и все с клыками. — Это с вами или без, Сергей Иванович?

Спросил — и тут же пожалел. Полоцкий посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость. Однако все же ответил — хоть уже и другим голосом, суше.

— Это без меня. Я, Петр Алексеевич, в списках особых граждан не числюсь. И не числился никогда. Еще вопросы будут?

Вопросов было море. И не наше Балтийское, а покрупнее. Но задавать я их, ясное дело, не стал.

Коляска катила по Каменноостровскому, мимо доходных домов с чугунными балконами и подсвеченными витринами внизу, мимо аптеки на углу и бакалейной лавки — и ничего вокруг даже не намекало, что бог знает сколько из здешних жильцов по ночам бегает на четырех лапах.

— И все на Петербургском острове?

— К счастью, не все. — усмехнулся Полоцкий. И тут же задумался — видимо, высчитывал. — Но половина, пожалуй, будет. Еще один род на Охте обосновался уже лет сто как. Часть в городе, остальные в лесу — там охота получше.

— Значит, еще одна… стая. Всего две?

— Есть еще третья, в Рождественской части. Но их там всего ничего, и тихие. Мещане — они и есть мещане, хоть люди, хоть особые граждане. — Полоцкий развалился на сиденье, раскинув руки. — Ну, а самый большой род — эти как раз здесь. Давно уже, как бы не с самого основания города.

С самого основания.

Я снова огляделся. Каменноостровский — это, конечно, не Невский и не Фонтанка, но и не окраина. Центральная улица как-никак: широкие тротуары, фасады в три-четыре этажа, вывески модных лавок. Хребет Петербургской стороны. Не какая-нибудь Охта с ее пороховыми заводами и лесами по краям — парадный Петербург, с дворниками и городовыми. И все это, получается — волчья земля. Давно, прочно, и так, что с этим уже никто и не спорит. Даже Полоцкий, хоть ему такое, казалось бы, в первую очередь по должности положено.

Значит, крепко тут зубастые сидят. И захочешь выкурить — не выкуришь.

Мне, пожалуй, даже обидно стало. И не как сыскарю и государеву человеку, а как тому, кто родился и прожил в столице четверть века. Теперь узнать бы, за кем мой околоток с Казначейской улицей.

Хотя… Может, лучше и не знать.

— Скажите, Сергей Иванович. А как так вышло, что волки тут хозяйничают? Как… допустили?

Я хотел сказать «вы допустили», потом «мы допустили», потом одернул себя — и вышло, как вышло.

— А чего тут не допускать? — Полоцкий пожал плечами. — Все по закону. У их сиятельств князей Долгоруковых на одном только Каменноостровском проспекте четыре доходных дома. А если считать с теми, что волколаки рангом пониже держат — так они, считай, третью острова владеют.

— У князей? — удивился я. — Хотя, с такой-то фамилией… Сразу понятно, что не лавочники.

— Ну, а ты чего думал? Я же тебе еще вчера говорил, Петр Алексеевич. — Полоцкий чуть сдвинул брови и покачал головой. — Волки — это не шпана.

— Совсем не шпана, получается. Господа, еще с титулом.

— Столбовое дворянство. У Долгоруковых целая династия — все по военной линии. В кавалерии волколакам делать нечего, нас лошади вблизи всегда чуют, даже в человеческом виде. — Полоцкий едва заметно улыбнулся — уголками губ, глаза так и остались серьезными. — А для пехоты — в самый раз. Дед нынешнего князя в Отечественную войну аж до Парижа дошел.

Я почему-то тут же представил человека в офицерском мундире начала столетия, несущегося через пороховый дым на четвереньках. Ну, точнее, уже не совсем человека — но кто там будет разбирать?