Всего этого он никогда не видел.

Он никогда не пробовал свежий виноград во время сбора урожая, не пил прекрасного вина из погребов. Никогда не праздновал вместе со своим народом ни праздников, ни смены времён года.

Тоска вернулась с десятикратной силой, и вдруг я уже двигалась, танцевала. Руки и ноги точно знали, что делать, хотя прежде я никогда не исполняла этого танца. Тело плавно переходило от одного изящного движения к другому: руки взлетали, ноги вытягивались, я кружилась, тянулась. Пальцы складывались в знаки, и я снимала все преграды одну за другой, отпуская их. Я прыгала, вращалась, и вместо изнеможения или усталости чувствовала в теле жизнь. Словно танец исцелял меня, возвращал мне целостность. Чем дольше я танцевала, тем сильнее становилась.

Я кружилась всё стремительнее, всё быстрее, и впервые танец ничего у меня не отнимал. Ни болезни, ни ощущения, будто из меня вытягивают силы, — только тепло, поднимавшееся по ногам и наполнявшее лёгкие. Моё тело больше не казалось жертвой, возложенной на чей-то алтарь. Оно принадлежало мне.

Мне.

Это слово вспыхнуло внутри.

Я даже не заметила, что музыка стихла, пока в одной из черед быстрых вращений не увидела Эйрена за пианино. Он стоял, опираясь одной рукой о его полированную крышку. На лице застыло почти благоговение, такое открытое изумление, что я остановилась на месте. Он смотрел на меня так, словно я протянула руку во тьму и вернулась, держа в ладонях рассвет.

Танец отпустил меня. Я снова опустилась на полную стопу. И всё же по-прежнему слышала шёпот струн, музыку, которая уговаривала продолжать. Руки опустились, а я осталась стоять, слегка покачиваясь, задыхаясь и пылая жизнью.

— Ты слышишь? — спросила я, едва переводя дыхание. — Эту музыку без слов.

— Я слышал её всегда.

Слёзы затуманили зрение, и люстра распалась на сотню падающих звёзд. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я не знала, что музыка может быть такой прекрасной.

На его губах появилась слабая улыбка.

— Это звучит мой народ. Пустые. Думаю, это сама суть их магии, их сны, их тоска по пробуждению и возвращению к жизни. Я всё пытаюсь передать её в музыке.

— Я не знала, — снова повторила я, беспомощная, не способная подобрать нужные слова.

— Так, как ты танцевала сейчас… я никогда прежде не видел тебя такой. Словно ты чувствовала всё, что чувствую я. Всё, что чувствовали они.

Я кивнула.

— Раньше я не понимала. Думала, что понимаю, но теперь чувствую это по-настоящему. Не представляю, каково знать мир только по чужим рассказам. Не представляю, каково никогда не видеть мир, который я знаю и люблю. Никогда не ходить весной по полям, не видеть, как распускаются цветы и растут растения. Не слышать смех играющих детей, барабаны, зовущие всех танцевать. Не пировать вместе с другими. Не быть среди своих. Не прикасаться.

Эйрен обошёл пианино и уверенно направился ко мне. Он шёл и не останавливался. Но чем ближе подходил, тем яснее я замечала, как напряжена его челюсть, как подрагивают пальцы вдоль тела, как потемнели глаза, в которых тлело что-то опасное. — Благодаря тебе у меня всё это будет, — тихо сказал он. — Теперь ты знаешь, каково потерять смысл, утратить вкус к тому, что когда-то любила, а потом обрести его заново. Несправедливо, что именно страдание приносит самые большие перемены, но это урок, который нужно усвоить самостоятельно. Я могу говорить, могу рассказывать, что мне от тебя нужно. Могу научить тебя танцу, но если ты не почувствуешь его здесь… — Он растопырил пальцы и прижал ладонь к моему сердцу. — Для тебя он ничего не будет значить, пока у тебя не появятся цель, смысл и желание.

Его прикосновение обжигало, но по всему телу пробежала дрожь.

— Теперь у меня есть причина, — твёрдо сказала я, переводя взгляд на его губы.

— Я вижу. — Его большой палец едва заметно скользнул над моим сердцем.

Я не знала, кто из нас двинулся первым, но в следующий миг его губы уже были на моих. Этот поцелуй совсем не походил на прежний — жадный, яростный, неотрывный. Одной рукой он обхватил мою челюсть, другую положил на поясницу и притянул ещё ближе, пока я не почувствовала его всем телом. Твёрдость груди, сухие мышцы, то, как он твердел, прижимаясь ко мне. Я вцепилась обеими руками в его рубашку и рванула его к себе.

Из его груди вырвался низкий, совсем не королевский звук, будто он долго сдерживался и наконец позволил себе уступить. От него меня пронзило желанием. Я разомкнула губы, позволяя углубить поцелуй, принимая последовавшую грубость. Его зубы прихватили мои губы; пальцы сжимали меня так сильно, что могли оставить синяки. Я запрокинула голову, открывая ему шею, и он начал целовать её, спускаясь к ключицам — губы, потом зубы, он втягивал кожу, пробовал меня на вкус, брал своё. А затем снова вернулся к моим губам.