С этим местом предстояло ещё много работы, и хотя я действовала наобум, это хотя бы сдерживало постоянный страх, преследовавший меня последние несколько лет. Отвлечение, в котором я отчаянно нуждалась, пусть даже на смену ему постепенно приходил стресс. Меньшее из двух зол, пожалуй. И всё же мне не терпелось дождаться дня, когда я снова смогу вздохнуть полной грудью, чувствуя себя в абсолютной безопасности. И несмотря на то, что коттедж пытался меня прикончить, мне казалось, что в этом городке я смогу обрести это чувство.

Потому что этот коттедж был моим — первым настоящим шагом к свободе. Это была не тесная комнатка над игорным притоном, пропитанная вонью дыма и отчаяния. Не место, где каждый смех был фальшивым, а за каждой улыбкой скрывался обман, где каждый взгляд был полон ожиданий, а каждое движение рассматривалось под микроскопом. В той жизни за каждую ошибку наказывали, каждый вдох ставили под сомнение, а каждая секунда моего времени была учтена и принадлежала кому-то другому.

Где я сама была чужой собственностью.

Нет, только не теперь. Потому что этот скрипучий, протекающий, едва стоящий на ногах коттедж стал моим новым убежищем. Даже если он разваливался на куски и мне приходилось учиться чинить каждую сломанную, треснувшую деревяшку собственными руками, это было моё начало с чистого листа.

Я тяжело сглотнула, заставляя себя снова сосредоточиться на шкафчике, и постучала по петле чуть увереннее, чем прежде, — на этот раз дерево не раскололось.

— Вот так, — с лёгкой улыбкой произнесла я, отступая на шаг и скрещивая руки на груди, чтобы оценить результат. Дверца шкафа теперь висела чуть менее криво — технически это был прогресс. — Видишь? Мы процветаем.

И словно по заказу, откуда-то сверху эхом отозвался громкий треск.

— Ну… мы в процессе процветания, — поправилась я.

Только я приготовилась отпраздновать свой крошечный успех, как дверь распахнулась от мощного порыва ветра, заставив мои и без того натянутые нервы сдать — я аж подпрыгнула. Я бросилась к двери и вцепилась в неё, борясь с ветром, воющим по всему коттеджу; сердце бешено колотилось, пока мне наконец не удалось захлопнуть её.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь успокоиться. Потому что до этого момента и этого дурацкого блядского скримера я почти убедила себя, что не была окончательно сломлена. Что могу начать заново и двигаться дальше. Но словно желая напомнить о своём присутствии, страх всё равно вернулся накатывающей волной.

Я прижалась спиной к двери и медленно сползла на пол, подтянув колени к груди и уставившись на неровные доски пола, простиравшиеся передо мной, напоминая себе, что нахожусь далеко от того места. Далеко от него.

Завьера здесь нет, — повторяла я себе снова и снова.

Сквозь тонкие стены не доносились голоса, снизу не просачивалась музыка. Ни стука фишек, ни приглушённого бормотания ставок, ни шлепков карт о сукно столов. Никаких глаз, следящих за мной, выслеживающих, оценивающих, сколько я стою и сколько ещё из меня можно выжать. Никаких рук, тянущихся ко мне лишь потому, что они знали, что могут… Нет. Я была свободна от Завьера, и даже наш контракт не мог вернуть меня к нему. По крайней мере, не из этого города.

Мои пальцы крепко вцепились в ткань платья; я сидела там, пытаясь вспомнить, каково это — по-настоящему расслабиться. Но не могла. Годы напряжения не исчезают просто оттого, что ты пересёк океан и оказался в месте, где тебя вообще не должно было быть.

Я знала, что легко не будет, когда украла эту жемчужину и решила сбежать всего пару недель назад. Воспоминание всё равно закралось в голову, утягивая меня назад, в ту ночь, когда я выбрала собственный путь. Полумрак и дымная пелена игорного зала, тяжёлый запах выпивки и пота и беспечный хохот мужчин, считавших, будто им принадлежит всё вокруг. Оборотни-акулы с непомерной самоуверенностью и полным отсутствием мозгов, стекавшиеся в подпольные притоны Завьера; их поведение становилось всё более развязным с каждым бокалом, который я им наливала.

В ту самую ночь мой план наконец начал воплощаться. Следующие несколько недель я продолжала их обслуживать: чуть больше выпивки сюда, щедрая добавка туда — каждый напиток подавался с ровно той долей очарования, чтобы казаться безобидной. Я улыбалась, когда требовалось, смеялась над несмешными шутками и наклонялась ровно настолько, чтобы удерживать их внимание ровно там, где мне было нужно. А в следующее мгновение я снова растворялась на заднем плане, становясь совершенно незаметной.

И пока они пили, хвастались и постепенно теряли бдительность, я слушала. И эти ёбаные придурки так и не поняли, сколько всего разболтали. Именно так я узнала о Бухте полумесяца и о том, как устроен проход в этот город. А затем, словно сама вселенная протягивала мне выход, одна из акул бросила в банк ту самую жемчужину, которая сейчас висела у меня на шее, обойдясь с ней как с ничего не значащей безделушкой.