После этого в том месте для неё не осталось надежды — только выживание и терпение. И хотя она не стала вдаваться в подробности того, чего от неё ожидали и требовали, мне это и не требовалось. Я уже и так всё представлял, и этого было вполне достаточно.

Всё казалось предрешённым — по крайней мере, так она считала… пока не нашла выход. Она рассказала мне о жемчужине, о деньгах, о том, как украла и то и другое у картёжников и сбежала в первый же подвернувшийся момент.

Я снова открыл глаза, переводя взгляд на неё: она сидела передо мной, такая маленькая на фоне бескрайнего простора бухты, — та самая женщина, которая несколько недель назад вошла в мой салон, притворяясь той, кем не являлась. И теперь всё встало на свои места.

Каждая реакция. Каждое колебание, словно она постоянно ждала, что её раскроют и вышвырнут из единственного места, где она хоть в какой-то мере чувствовала себя в безопасности. Теперь я понимал, почему она так упорно стремилась делать всё сама, боясь, что за любую помощь придётся платить цену, с которой она в итоге не расплатится. И то, как она откликнулась на мои прикосновения в ту первую ночь, словно облегчение было для неё чем-то совершенно чуждым, ведь она годами несла в себе весь этот груз мучительных эмоций.

И даже сейчас — здесь, в месте, которое должно было быть скрытым и защищённым, — она не была свободна. Потому что всё ещё ждала. Всё ещё внутренне сжималась, словно в любой момент за ней могут прийти и утащить обратно в тот притон, обратно к той жизни.

Нет. Этого, блять, не случится. Не пока я дышу.

Я чувствовал, как ярость поднимается вновь, когтями впиваясь в грудь, и мне пришлось силой заталкивать её обратно, напоминая себе, что прямо сейчас ей нужно совсем не это, пусть и игнорировать её было чертовски трудно.

Сократив расстояние между нами, я привлёк её в свои объятия. Щупальца двинулись следом, прижимая её к себе так осторожно, как я только мог, будто она могла сломаться, если сжать её слишком сильно, или ускользнуть, если не удержать достаточно крепко. Она без сопротивления прижалась ко мне, словно только этого и ждала, её тело всё ещё едва заметно дрожало от всего, чем она только что поделилась.

И пока я держал её, я чувствовал всё. Мои щупальца двигались по наитию, обвиваясь вокруг неё не для того, чтобы удержать, а чтобы утешить и дать опору, пока я забирал из неё всё, что мог, облегчая самую тяжёлую часть того, что всё ещё цеплялось за неё.

— Ты не заслужила этого, — пробормотал я, наклоняясь ближе. — Ничего из этого. Мне так жаль, что кто-то поступил с тобой так, жаль того, что тебе пришлось пережить, и того, к чему тебя принуждали. — Мои объятия слегка сжались: не настолько, чтобы сделать больно, но чтобы она почувствовала — почувствовала, что я отвечаю за каждое своё слово.

Я отстранился лишь настолько, чтобы взглянуть на неё, продолжая удерживать её лицо в ладонях и встречая её блестящие от слёз глаза.

— Пожалуйста, поверь мне: я ни за что не сделаю тебе хуже, выдав твою тайну или твоё происхождение, и обещаю, что защищу тебя, пока ты здесь. — Я заправил выбившуюся от ветра прядь ей за ухо. — И если по какой-либо причине это место тоже перестанет быть безопасным, я пойду с тобой куда угодно, где бы тебе ни пришлось укрыться.

Она судорожно вздохнула, словно не ожидала от меня ничего подобного. Но я не лгал — ни в едином чёртовом слове.

— Я никому не позволю вернуть тебя к нему, — сказал я, понизив голос, в котором зазвучало нечто куда более мрачное. — Я никому не позволю причинить тебе вред, ты слышишь меня?

Она кивнула, и я увидел, как черты её лица слегка смягчились, как в выражении появилось облегчение, которого не было прежде. И я знал: она поверила мне.

— Спасибо, — тихо сказала она, приподнимая лицо к моему.

Я подался навстречу, сокращая расстояние, пока наши губы снова не нашли друг друга.

Этот поцелуй был другим: он нёс в себе всё то, что мы не произнесли вслух, всё то, что она только что мне доверила, и всё, что я только что пообещал взамен. Её губы были тёплыми, и когда она прижалась ближе, я позволил ей, держа руки на её теле, пока момент перерастал во что-то, что ощущалось опасно близким к переизбытку чувств и в то же время невыносимо недостаточным.

Она отстранилась первой, лишь едва-едва, касаясь дыханием моих губ и ещё теснее прижимаясь ко мне, пока её тело наконец полностью не расслабилось в моих объятиях.

И в этот миг я понял, что она действительно почувствовала себя в безопасности. Не просто утешенной, не просто успокоенной, а в безопасности, проникающей до мозга костей — той, которой ей слишком долго не позволяли ощутить.

— А что будет, если город всё узнает? — тихо спросила она, словно уже внутренне готовясь к худшему.

— Не узнают, — ответил я без колебаний. — А если и узнают, я буду бороться за то, чтобы ты осталась.

— А если тебе не позволят? Если ты проиграешь эту борьбу?

— Тогда я уйду с тобой. — Слова прозвучали столь же легко. — Я отвечаю за свои слова. Если это место перестанет быть для тебя безопасным, я не позволю тебе проходить через это в одиночку.