Я не знал точно, что сильнее распаляло мою ненависть: слышать ли о том, как сильно она когда-то его любила, или знать, насколько этот ублюдок разрушил её жизнь. Она дорожила им настолько, что пожертвовала собой, добровольно шагнув в то, чего до конца не понимала, лишь бы помочь ему расплатиться с карточными долгами. Потому что думала, что помогает ему. Потому что у неё было такое сердце, которое отдавало всё без лишних вопросов. И именно это привело её прямиком в игорный притон Завьера — прямо в его цепкие лапы.

Шесть месяцев.

Вот во что она верила. Шесть месяцев работы в обмен на погашение долга, который накопил Аарон. И где-то в процессе Кара, судя по всему, приглянулась Завьеру. Я не мог винить его за это. Она была не просто красива снаружи — она была ещё прекраснее внутри. Ведь под всем этим её сердце сияло ярче любых эмоций, которые я когда-либо сбрасывал в море.

Конечно же, он захотел её. Какой мужчина или женщина не захотели бы? И Кара… Кара согласилась, пока Аарон даже глазом не моргнул, когда она подписывала этот контракт.

Пока она говорила, вскрывались всё новые подробности, одна хуже другой, и моё сердце разрывалось от боли за неё. Пока она приносила себя в жертву за ошибки Аарона, пока была заперта в том месте, терпя всё, что требовал Завьер, этот урод всё это время изменял ей. Пользовался её преданностью и верой в то, что её поступок имел значение, хотя на самом деле это было не так. Во всяком случае, не для него.

А затем пришло осознание, что контракт был вовсе не таким, как она думала. Шесть лет — вот на что она на самом деле согласилась, а не шесть месяцев, как наплел ей Аарон. И всё это время этот кусок дерьма даже не попытался вернуться за ней, даже не попытался вытащить её из этой дыры. Он просто не мог не знать, что творится в подобных заведениях — не с таким огромным долгом и не проведя там достаточно времени, чтобы в точности понимать, в чьи руки он её отдаёт. И всё равно… он бросил её там страдать.

Я медленно выдохнул через нос, руки по бокам сжались в кулаки. В ловушке. Это слово снова и снова крутилось у меня в голове. Потому что именно в ней она и оказалась с той самой секунды, как подписала этот контракт.

А затем… всё стало ещё хуже.

Чем дольше она там оставалась, тем лучше начинала понимать, чем на самом деле являлось это заведение, кем на самом деле был Завьер и какой именно «работы» он от неё ждал. И не только для него одного — нет, это было бы слишком просто, — а для любого, кто попросит, для любого с достаточно набитым кошельком.

При этой мысли у меня заскрежетали зубы, потому что я слышал это в её голосе, когда она говорила. То, как она старалась держать себя в руках, будто это не задевало её так сильно, как было на самом деле. Но я всё равно всё чувствовал — стыд и отвращение, пронизывавшие каждое её слово. И теперь я понял, что именно уловил в ней во время того самого первого сеанса и снова сегодня вечером. Боль. Гнев, страх и удушающую дозу стыда — не только за решения, которые она приняла, но и за те, которых принять не смогла.

Я знал таких людей, как Завьер, и прекрасно понимал, в какую игру он пытался играть с ней. Он намеренно держал её в одиночестве и страхе, чтобы она не сопротивлялась. Он методично ломал её чувство собственного достоинства, пока она не перестала верить, что может уйти, пока не решила, что даже не заслуживает свободы.

Я провёл ладонью по лицу, зажмурившись и пытаясь сдержать поднимавшуюся внутри ярость. Потому что прямо сейчас ей был нужен не мужчина, готовый сжечь весь мир ради неё, а тот, кто обнимет и проведёт её сквозь это пламя.

Она рассказала, что когда-то пыталась сбежать, попытавшись перехитрить Завьера в его собственной игре. За годы, проведённые там, она научилась играть в покер, и теперь стало понятно, почему она знала его так хорошо и почему он почти дарил ей утешение. Потому что это было единственное, что едва не принесло ей свободу.

Почти.

Несколько лет назад она бросила ему вызов. Если бы она выиграла, контракт был бы аннулирован, и она получила бы свободу. Но если бы выиграл он, она соглашалась остаться навсегда. Она была уверена в своих навыках, и по нашим собственным партиям я знал, что она играет отлично. Она не просто научилась покеру — она изучила его. Изучила его самого. Она годами наблюдала за Завьером, прислуживая в том притоне, запоминая его привычки, мимику, жесты, манеру делать ставки и схемы, на которые он опирался. Она села за стол с верой в то, что знает достаточно, чтобы обыграть его.

Но это не помогло. Как она и сказала мне в первый вечер, когда учила играть, покер всё равно оставался игрой удачи, и той ночью удача оказалась не на её стороне. Или, возможно, удача благоволила ей, а Завьер попросту украл её. Она подозревала, что он смухлевал, но доказать этого не могла, и этого хватило, чтобы навсегда запереть её условиями контракта, скреплённого кровью и усиленного заёмной магией кого-то из его клиентов.