Пространство со щелчком встало на место, когда он отстранился; момент оборвался так резко, что у меня закружилась голова — словно я подалась навстречу чему-то, к чему, как сама не заметила, уже протянула руки.

— Спокойной ночи, Кара, — тихо произнёс он, будто ничего едва не произошло.

Я кивнула, не уверенная, что голос послушается, попробуй я заговорить, и отвернулась прежде, чем успела себя накрутить, прежде чем успела совершить глупость вроде того, чтобы шагнуть обратно и потребовать закончить начатое.

— Спокойной ночи, — наконец выдавила я, выскальзывая из комнаты в полном замешательстве.

Я добралась до спальни, прикрыла за собой дверь и на мгновение прислонилась к ней; сердце колотилось чуть слишком быстро, а мысли всё ещё путались во всём том, что едва не случилось.

Я отлипла от двери и забралась в постель, натянув одеяла повыше, пока снаружи продолжал бушевать шторм. Я уставилась в потолок, вслушиваясь в шум дождя и слабые, едва различимые звуки возни из ванной в конце коридора, и мысли никак не хотели утихать.

Потому что, как бы я ни старалась, всё, о чём я могла думать, — это оборотень-осьминог, спящий в моей ванне, то, как близко он был к поцелую, и то, как сильно я этого хотела.

6

.

Октавиус

Утром после той ночи, что я провёл у неё, я ускользнул до того, как она проснулась, и это до раздражения походило на позорное утреннее бегство. Мне вообще не следовало там оставаться, и всё же, видя, какая участь могла её постигнуть, я не мог заставить себя пожалеть об этом. И всё же с наступлением утра я внушил себе, что моё время там истекло и уйти было практично — не было никаких причин задерживаться дольше. Я убедил себя, что и так переступил черту, что моё неумение сдержаться в попытке обеспечить её безопасность зашло слишком далеко. Я твердил себе, что всё дело было в раскрытии её правды, в понимании того, что она скрывает, чтобы я мог защитить город.

Благородное оправдание, разумеется.

Хотя, по правде говоря, я обнаружил, что эти доводы меня больше ни капли не волнуют, и, возможно, мне следовало отступить окончательно.

Вместо этого я вернулся на следующий день. И через день. И снова на следующий. То, что началось как единичная ошибка в суждениях, переросло в нечто куда большее, хотя я и отказывался называть вещи своими именами.

Две недели спустя её коттедж перестал быть аварийной угрозой, готовой вот-вот сложиться внутрь себя. Он не был идеальным — ни по каким разумным меркам, — но стал пригодным для жизни. Достаточно безопасным, чтобы я наконец мог спокойно спать по ночам, оставляя её там каждый вечер, и больше не гадать, простоит ли дом до утра. Одного этого должно было хватить, чтобы перестать видеться с ней и поставить точку в моём участии. И всё же я продолжал возвращаться.

Обычно я приходил во второй половине дня, закончив работу, а в свои выходные — пораньше, под предлогом продуктивности или с оправданием (в котором сам себя убедил), будто мне нужно сбросить эмоции в бухте, которая так удобно располагалась прямо под её домом, хотя и знал, что это неправда. В этом была какая-то тяга — нечто, неустанно манившее меня обратно к ней, заставлявшее задерживаться просто ради того, чтобы побыть рядом.

И всё же я следил за тем, чтобы уходить в разумный час каждый день, твердя себе, что делаю это из уважения к её границам, хотя по правде это в той же степени касалось защиты моих собственных. Я наотрез отказывался допустить повторения той первой ночи. Я позаботился о том, чтобы алкоголь больше ни разу не появился на столе, даже когда она пыталась «разбавить» наши уроки покера, стоило закончить дневной ремонт, а мне требовался повод задержаться ещё на самую малость. Я с обострённой ясностью помнил о том, что едва не произошло между нами, и тот момент прокручивался в голове с досадной чёткостью, особенно когда я находился рядом с ней.

Это было не более чем минутным помутнением рассудка. Простое сочетание алкоголя и опасной близости. Это было единственным объяснением, имевшим смысл, единственным, которое я позволял себе принять.

И всё же… я помнил, как она ответила.

То, как сбилось её дыхание, так и осталось в моей памяти. И пусть я пытался не открываться её эмоциям, это чувство было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я помнил, как ощутил её желание даже без прикосновений — нечто, зеркально отражавшее моё собственное. Желание, которое я чувствовал даже сейчас, хоть и давил его, закрываясь от её эмоций, не желая позволить им окончательно сбить меня с толку или искушать дальше, пока я не натворил глупостей.

Я выпрямился, размяв плечи в попытке стряхнуть воспоминание и переключиться на то, с чего всё началось. Потому что у Кары были тайны, но теперь мне было плевать, в чём именно они заключались. Это была не моя тайна, и она ничем мне не была обязана.

И всё же эта её сторона не выходила у меня из головы, подтачивая изнутри так, что я не мог отмахнуться. Я хотел отбросить это, велеть той подозрительной, чересчур въедливой части себя отвязаться, но не мог. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем сильнее убеждался, что она что-то недоговаривает.