Одно дело — обдумывать саму мысль о том, что Октавиус окажется у меня дома, но совершенно другое — видеть его здесь на самом деле. И не просто здесь, а остающимся на ночь, словно на какой-то спонтанной пижамной вечеринке.

В ту же минуту, как он переступил порог, мне следовало велеть ему уйти — требование, которое, скорее всего, было бы проигнорировано, но на котором мне всё равно следовало настоять. Потому что его присутствие здесь — оборотня в абсолютно человеческом доме — лишь забьёт тревогу. Ну знаете, именно то, чего я отчаянно пыталась избежать. Сидеть тише воды, ниже травы, сливаться с окружением и никому не позволять разглядеть во мне слишком много.

Но когда я увидела, что в дверь ворвался Октавиус, во мне вспыхнуло облегчение, потому что на долю секунды я была уверена, что это Завьер или один из его головорезов пришёл уволочь меня обратно в тот адский притон.

Страх накатил волной в то мгновение, когда я столь «грациозно» полетела со стремянки в свободное падение, и не отпускал ровно до тех пор, пока Октавиус не поймал меня. И точно так же облегчение вернулось вновь. Не только оттого, что я не раскроила себе череп об пол, но и от того, что он забрал из меня, — того, что его щупальца явно впитали, обвившись вокруг моего тела и вытягивая этот страх прочь.

А значит, он не мог не почувствовать, насколько сильным был этот страх. И мне оставалось лишь надеяться, что он списал всё на моё почти смертельное падение, а не на прошлое, от которого я отчаянно пыталась сбежать.

И всё же то, какими ощущались его щупальца… магия это или нет, в том, как они держали меня, было нечто надёжное и возвращающее к реальности — достаточно сильное, чтобы заглушить всё остальное, пусть даже на секунду.

Я тяжело сглотнула и прогнала эту мысль, отказываясь зацикливаться на том, как это ощущение осталось со мной, перерастая во что-то, уже не имевшее к страху никакого отношения.

Вместо этого я протянула ему пачку чипсов, словно это делало обстановку нормальной. Он молча взял их, устроившись с тем же невозмутимым, сдержанным присутствием, которое, казалось, носил с собой повсюду.

Я взяла фрукты, потому что мне нужно было чем-то отвлечься — чем-то, что не возвращало бы меня к страху перед Завьером или к совершенно очевидному влечению к оборотню в моей гостиной. Я не могла рисковать выдать себя, глядя на него слишком долго или подмечая, как влажная от дождя ткань рубашки облепила его тело так, что не оставляла мне ни единого шанса сосредоточиться хоть на чём-то ещё.

Впрочем, думать о нём было куда лучше, чем о Завьере, и уж тем более лучше, чем поддаваться тревоге, подступавшей, пока я старательно держала покерфейс. Мне всё ещё нужно было сойти за морскую фею с чересчур разбавленной кровью в жилах — идеальное оправдание тому, почему я была такой, какая есть.

Всё что угодно, только не правда.

Пусть я и старалась сохранять спокойствие, мысли никак не унимались. Если я твердила себе, что в порядке, мог ли он по-прежнему чувствовать правду? Натянутые нервы под моей кожей? Или, что ещё хуже, мог ли он чувствовать, куда уплывают мои мысли, когда дело касается его? Или такое происходило, только когда он прикасался ко мне?

Я переступила с ноги на ногу, откусив дольку яблока, лишь бы занять себя делом. Снаружи шторм снова набрал силу: грянул гром, а дождь с такой силой ударил в стены, что весь дом застонал. Я вздрогнула, но была почти рада этому, потому что этот страх хотя бы имел логичное объяснение. Оставалось лишь надеяться: если он что-то и почувствует от меня, то спишет всё на грозу.

— Ты в порядке? — спросил Октавиус.

— Да, — быстро ответила я, чуть быстрее, чем следовало. — Я просто… плохо переношу штормы.

Что не было откровенной ложью и, честно говоря, служило ещё одной причиной, почему моя ночная и крайне сомнительная попытка ремонта оказалась скрытым благословением. Это было отвлечением — тем, на чём можно сосредоточиться, удерживая страх на расстоянии. Но теперь меня ничто не отвлекало, кроме красивого оборотня в моём доме, а это было именно то отвлечение и напряжение, в котором я абсолютно не нуждалась.

— Что ты обычно делаешь? — спросил он. — Чтобы пережить это.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука, потому что ответом было… ничего. До этого мне не позволялась роскошь показывать страх, если только он не служил какой-то цели. Завьеру не нравилось, когда я проявляла слабость — разве что это развлекало его, разве что это было чем-то, что он мог контролировать, формировать и использовать.

Там, в игорном притоне, я боялась каждый день. Боялась того, что он может сделать, если я вызову его недовольство. Боялась того, как его внимание может переключиться без предупреждения, как он может передать меня по рукам, словно я была не более чем вещью в его собственности, каковой в его глазах и по ёбаному подробному контракту я и являлась.

Воспоминание всплыло само по себе: то, как менялся его голос, как он смотрел на меня так, будто страх был чем-то, что нужно взращивать, вытягивать и пожирать, — и от этой мысли у меня всё сжалось в животе.