— Он причинил тебе боль? Я надеру ему задницу, если он только попытался… — Я бы, наверное, сделал гораздо больше: акула во мне явно не насытилась сегодня вечером.

Она покачала головой.

— Нет, он просто ушел. После шести лет, он даже не…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась; Селена крепко ее обняла.

— Всё хорошо, миха. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Селена посмотрела на меня поверх плеча своей убитой горем кузины. Ее взгляд метнулся между Лупе и танцполом, и я всё понял.

— Это его потеря, Лупе. У этого парня ни вкуса, ни мозгов. Я всерьез говорил то, что сказал тогда у вас на кухне.

Лупе издала влажный, икающий смешок.

— Ты разглядел в нем за две минуты больше, чем я за шесть лет.

— Не все могут быть такими же умными и красивыми, как я, но это мой крест, и я его несу.

Вот она, снова эта улыбка.

Селена прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и это было единственной наградой, которая мне требовалась.

— Так могу я пригласить шеф-повара на танец, или она слишком занята? — Я протянул ей руку.

Лупе перевела взгляд с меня на Селену, которая ободряюще кивнула. Она взяла мою руку, и я повел ее на танцпол.

Лупе хорошо танцевала, но начала скованно, нервничая. Мы двигались целомудренно, моя рука почтительно лежала на ее спине, и я вел ее в медленном ритме. Но точно так же, как я умел читать волну, я прочитал, как ей нравится двигаться, и когда музыка ускорилась, я не дал ей погрузиться в хандру. Вскоре она уже кружилась в моих руках, и теплая улыбка, которую я видел на ее кухне, вернулась.

— Знаешь, — заметила она, переводя дыхание между поворотами, — судя по тому, как Селена о тебе отзывается, я ожидала увидеть ряды острых зубов. Ну, или хотя бы хвост.

— Только в полнолуние.

— Она назвала тебя… — Лупе наморщила нос, вспоминая, — «спонсируемым тусовщиком из братства с комплексом бога».

— А это, кстати, весьма неплохо. — Я раскрутил ее от себя и притянул обратно. — Если она не будет осторожна, «РипТайд» может нанять ее писать рекламные тексты.

Это вызвало у нее настоящий смех — всё еще со слезами на глазах, но настоящий; и на другом конце двора я увидел Селену, которая смотрела, как я рассмешил ее кузину, и мягко улыбалась.

Затем Лупе прищурилась, всё еще поддразнивая, но теперь изучая меня более пристально.

— Дело в том, что она много о тебе говорит. Как будто постоянно о тебе думает… — Она не закончила фразу.

И под мерцающими лампочками гирлянд, в ароматах чили и цитрусов, в толпе, где никого не назовешь незнакомцем, но которая знала тебя так близко, что это могло бы задушить, я тоже захотел быть узнанным.

— Что ж, это чувство взаимно.

Лупе приподняла бровь.

— А ты ей об этом говорил?

Песня закончилась, и я не ответил.

Затем музыка сменилась.

Кто-то из младших кузенов завладел проводом AUX и включил гораздо более быструю музыку, из-за чего некоторые люди разошлись по краям площадки, в то время как другие, наоборот, сбежались из-за своих столиков. Лупе, издав громкий «грито», закружилась в сторону какого-то кузена, а передо мной вдруг оказалась Селена с поднятыми бровями.

— Ладно, звезда серфинга. Теперь моя очередь.

Я поймал ее руку, установил рамку и увлек ее в танец — быстрая работа ног, повороты, наклоны — и она отвечала мне на каждый счет, смеясь, ее волосы разлетались во все стороны.

Она была мощной силой на волейбольной площадке, и такой же силой она была здесь: читала мое ведение, предугадывала, подстраивалась, бросала вызов.

Весь двор обратил на нас внимание.

Кто-то присвистнул.

Я раскрутил ее и снова притянул к своей груди. Она тяжело дышала и улыбалась, глядя на меня снизу вверх.

И вот она снова. Светилась.

— И где, — потребовала она ответа между поворотами, — ты научился танцевать кебрадиту?

— Должны же у мужчины быть свои секреты, Торрес.

— Абсолютно нет. Профессиональный серфер, диджей, а теперь еще и танцор. Это просто нечестно.

— Возможно, я полон множества талантов.

— Возможно, ты просто выпендриваешься.

— Ради тебя? Всегда.

Я наклонил ее, просто чтобы посмотреть, как она закатит глаза вверх тормашками, и она рассмеялась. Мне впервые за много лет было так легко в собственной шкуре. Мои пальцы погрузились в мягкую ткань ее платья и теплую плоть под ним. Я притянул ее ближе, чтобы чувствовать, как колотится ее сердце, и не хотел, никогда не хотел ее отпускать.

— Селена.

Она напряглась в моих объятиях.

Одно слово, и женщина, которую я держал, изменилась у меня на руках. Я поднял ее из наклона, и она выскользнула из моей хватки. Музыка продолжала играть, но мы остановились. Я повернулся, чтобы найти источник голоса.

Марина Торрес стояла на краю патио, одетая для совершенно другой, куда более пафосной вечеринки, чем та, на которой находилась.