Она так и не убрала руку с моего плеча, направляя меня вверх по пляжу, подальше от прощальных выкриков Эллиота, пока басы не поглотили их. Ребра ныли, губа пульсировала, а я всю дорогу ухмылялся как идиот, потому что она меня так и не отпустила. Будто я тоже был ее.

Селена наконец остановилась у кромки воды, опустила руку и развернулась ко мне.

— О чем ты вообще думал? — требовательно спросила она.

— О том, что этот болтливый ластоногий пытался влезть между нами.

Ее глаза слегка расширились.

— Ты ревновал к Эллиоту?

Да.

— Нет. Просто подумал, что это полный отстой, когда парень, у которого есть своя пара, так усердно старается…

— Подожди. — Она подняла руку. — Кэтрин — пара Эллиота? Откуда ты вообще мог это знать?

Я пожал плечами, стряхивая песок с воротника.

— Просто оборотничьи штучки.

— Значит, ты знал. — Она скрестила руки на груди. — Ты знал, что у него есть пара, что он ничему не угрожает, и всё равно спровоцировал его на драку в песке. Зачем?

— Ты же знаешь, как мне нравится, когда ты на меня кричишь, Торрес.

Повисла секундная пауза, а затем она рассмеялась — тем самым настоящим смехом, который резонировал в ее груди, — и от этого звука всё внутри меня, включая акулу, успокоилось.

— О, я знаю. — Селена прикусила губу, и в ее ухмылке проскользнуло что-то лукавое. — Знаешь, пару раз мне показалось, что вы двое скорее поцелуетесь, чем начнете махать кулаками.

— Значит, я был прав. — Я ухмыльнулся, наклоняясь ближе. — Тебя это заводит. Это я тут акула, но почему-то именно ты почувствовала вкус крови.

Она не стала отрицать. Просто посмотрела на меня снизу вверх; неоновый свет скользил по ее лицу. А потом ее ухмылка стала абсолютно дикой, и на одну искреннюю секунду я испугался за свою жизнь.

— Что? — спросил я.

— Как насчет того, чтобы сходить на настоящую вечеринку, Перес?

— Уже почти полночь.

Она рассмеялась.

— О, ночь только начинается.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ЧЕЙЗ

Я пробыл на заднем дворе не больше тридцати секунд, как какая-то случайная тиа всунула мне в руку банку пива Modelo, и ко мне пристала женщина, которой на вид было лет сто пятьдесят.

— Побресито, такой худенький, — сказала она.

В следующее мгновение в моей другой руке оказалась бумажная тарелка, настолько доверху набитая рисом, фасолью, каким-то мясом и лепешками, что я удивился, как она еще не схлопнулась под собственной тяжестью.

— Грасиас, мамасита. — Я подмигнул ей, и она больно ущипнула меня за щеку.

— Не флиртуй со мной, кокето. Ты этого не переживешь.

— Абуэла, он очень хрупкий. Поосторожнее с ним.

Рядом со мной материализовалась Селена, и ее абуэла ущипнула ее за щеку куда нежнее, как я успел заметить, прежде чем скрыться в толпе. Селена перевела взгляд с моих занятых рук на мое лицо и ухмыльнулась.

— На вечеринках у Торресов никто никогда не остается голодным.

— Я уже понял.

Музыка играла громко и зажигательно; задний двор был забит под завязку людьми, которые разговаривали, танцевали, а парочка, возможно, даже пыталась подраться, хотя их быстро разняли. Над головами свисали гирлянды с лампочками, заливая всё вокруг теплым светом. Кто-то поставил складной стол, прогибавшийся под таким количеством еды, какое эта толпа ни за что бы не осилила: гора карне асада, всё еще шипящего с гриля, миски с рисом, фасолью и пико-де-гайо, стопка лепешек, завернутых в кухонные полотенца, чтобы не остыли. От гриля, где двое тиос спорили из-за мяса, валил дым. Дети носились между ног взрослых, несмотря на то что был уже почти час ночи. Весь двор пах цитрусами и древесным дымом, а сквозь музыку можно было разобрать три разных разговора на двух языках одновременно, и ни один из них не был тихим.

Это было хаотично и многолюдно.

И никто здесь ни перед кем не притворялся.

Это был дом.

Я выдвинул стул из-за ближайшего столика, но обнаружил, что он уже занят спящим малышом.

Селена усмехнулась, забрала у меня тарелку, завернула немного мяса в лепешку и поднесла ее к моему рту. Я откусил, возможно, специально прихватив и ее пальцы, и издал очень немужественный стон.

— Блядь, как же вкусно.

— Ты еще даже не пробовал моле.

Я поднял взгляд и увидел Лупе, которая хлопотала над своей кастрюлей на уличной горелке, медленно помешивая варево и не особо на него глядя.

— Нужно еще минут двадцать, — сказала она в пустоту. — Антонио всегда говорит, что я тороплюсь. Он любит потемнее. — Пауза. — Любил. Любит. Да пофиг.

Мы с Селеной переглянулись и подошли к ней.

— Как по мне, пахнет идеально.

— Оно еще не готово. — Лупе еще раз помешала варево, затем отложила ложку и вытерла руки о фартук, выдавив из себя улыбку, которая так и не коснулась глаз. — Извините. Ешьте. Тут много. У нас всегда много.

Она уже собралась ускользнуть, но Селена схватила ее за плечо.

— Что случилось?

— Я его выгнала. Он обозвал меня, а я просто… я просто больше не хотела с этим мириться.