Ритуал не был чем-то формальным — видит богиня, я пробовала формальные, смотрела, как Лупе шепчет заклинания и видела, как воздух буквально мерцает в ответ. Мой ритуал был скорее… разговором. Или, может быть, исповедью. Я разложила ракушки по кругу, поставила свечу в центр и села, скрестив ноги, прямо за границей круга, прижав ладони к песку.

— Привет, — прошептала я в темноту. — Это снова я.

Океан ответил так же, как и всегда, — продолжая существовать, величественно безразличный к моему присутствию. Но песок под пальцами загудел, словно старый друг, который меня ждал. Я была на своем пляже, и, возможно, в этом самом месте, в этот самый момент, меня было достаточно.

Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что моя тиа называла «погружением в стихию». Для нее это означало слиться с водой, позволить своему сознанию приливать и отливать, пока она не перестанет понимать, где заканчивается она и начинается океан. Для меня это означало сидеть очень тихо и пытаться почувствовать хоть что-нибудь, кроме того, что у меня немеет задница от песка.

Но сегодня всё было иначе.

Может, дело было в новолунии, тянущем за тот крошечный резервуар магии глубоко внутри меня. Может, в голосе матери, всё еще звеневшем в ушах: atención de verdad, — как будто всё, что я вкладывала в это место последние десять лет, ничего не значило. А может, в том, что где-то там корпоративный серф-цирк пакует свои брендированные бутылки с водой и золотого мальчика в туре-возвращении, и всё это нацелено на МОЙ пляж.

Я вдавила ладони глубже в песок и почувствовала. Песок хранил жар тысячи летних дней, тяжесть миллионов шагов, эхо детского смеха, клятв влюбленных и криков чаек.

Мое дыхание замедлилось, подстраиваясь под волны. Вдох и выдох. Прилив и отлив.

Вот что я любила. Эту связь, которая не имела ничего общего с манипулированием, а зависела только от присутствия. Моя семья могла менять мир силой воли, но могли ли они почувствовать, как пляж помнит каждую песчинку, которая когда-либо была его частью? Могли ли они ощутить терпение камней, то, как они научились позволять океану формировать их, вместо того чтобы бороться с неизбежным?

Я открыла глаза и обнаружила, что они мокрые.

— Черт, — пробормотала я, вытирая щеки испачканными в песке руками, что сделало только хуже.

Но слезы продолжали течь.

Потому что это я тоже ненавидела.

Этот пляж, этот город, это грёбаное место, куда я приходила месяц за месяцем, чтобы почувствовать, что, может быть, я где-то на своем месте. Здесь никогда ничего не менялось. Камни будут здесь завтра, и в следующем месяце, и в следующем году. Песок будет перемещаться, но останется. Океан будет приливать и отливать в том же ритме, который управлял всей моей жизнью.

Все, с кем я училась в старшей школе, уехали — в колледж, строить карьеру, навстречу приключениям в места, где в кофейнях не знают девичью фамилию твоей абуэлы, а семейные сплетни не сводятся каждый раз к твоей магической несостоятельности. Сначала друзья присылали открытки, потом сторис в Инстаграм, а потом и вовсе пропали, когда бухта Полумесяц превратилась в причудливый родной городок, о котором они упоминали на вечеринках.

«О, вам бы там понравилось. Там словно время остановилось. Всё точно так же, как когда мы были детьми».

И они были правы. Одни и те же семьи управляли одними и теми же бизнесами, а одни и те же фестивали проходили в одни и те же выходные. Мне было двадцать восемь лет, а моя жизнь была в точности такой же, как в восемнадцать, только с более больными коленями.

— Я люблю тебя, — сказала я пляжу, и это была правда. — Я люблю этот город, — сказала я камням, и это тоже было правдой. — Я ненавижу то, что ничего никогда не меняется, — сказала я темноте, и это было самой чистой правдой из всего.

Ветер сменил направление.

Резко.

До этого он дул с севера, ровным потоком, а теперь налетел с юга, влажный и жаркий.

Моя жалкая магия с дрожью ожила, недостаточно сильная, чтобы сделать хоть что-то, кроме как просто заметить. Ракушки в моем круге завибрировали на частоте, которую я скорее почувствовала костями, чем услышала. Пламя свечи, которую мне в кои-то веки удалось зажечь с третьей спички, по краям стало синим.

Я прожила в бухте Полумесяц всю свою жизнь. Летом ветер дул с севера, зимой — с запада, а во время штормов — с востока. Он никогда, никогда не дул с юга. На юге начинались глубокие воды, где континентальный шельф обрывался во тьму, которую избегали даже самые сильные пловцы. Юг был неизведанным.

Слезы на моих щеках мгновенно высохли на странном новом ветру, оставив пощипывающие соленые дорожки. Кудрявые волосы хлестали по лицу, прилипая к губам, и я могла бы поклясться, что почувствовала в воздухе вкус магии. Той магии, что приносит с собой перемены. И это была не та мягкая магия, которая приходит со сменой сезонов или туристами, а та жестокая, что обожает давать тебе хорошего пинка под зад.