Я смотрю на нее, чувствуя, как внутри нарастает легкая паника.

— Прямо сейчас?

— Я планировала подвести к этому постепенно, но думаю, нам обоим это нужно. — Эмми тянет меня за руку в сторону коридора. — Доверься мне.

Я никому не доверяю. В этом-то и проблема. Но все равно иду за ней, мимо кухни, мимо двери моей спальни, к комнате в конце коридора.

К ее комнате.

Я видел ее только из дверного проема: гирлянды, множество декоративных подушек, лоскутное одеяло, которое выглядит так, словно его любили десятилетиями. Но я никогда не заходил внутрь. Кажется, будто я переступаю черту, после которой нет возврата.

Тем не менее, Эмми затягивает меня внутрь.

— Так. — Она осматривает кровать, затем начинает перекладывать подушки. — Снимай обувь. Ложись.

— Эмми…

— Обувь. Снимай.

Я скидываю обувь и стою как идиот, пока она взбивает подушки, поправляет одеяла и сооружает нечто похожее на гнездо посреди своей кровати. Гнездо. Для нас. Чтобы мы там лежали. Вместе.

Все в порядке. Я в порядке. Я зачищал здания с вооруженными стрелками внутри. Я смогу справиться с кроватью, на которой слишком много декоративных подушек.

— Хорошо. Ложись. На спину.

Я опускаюсь на матрас, напряженный как доска. Подушки мягкие. Одеяло пахнет ею – ванилью и какими-то цветами. Мое сердце колотится так, словно я готовлюсь выбить дверь, а не лежу на кровати в окружении подушек с вышитыми цитатами.

Но выбивать двери меня учили. А лежать на кровати, пока красивая девушка устраивается рядом со мной? Такого не было ни в одном руководстве, которое я когда-либо читал.

Эмми забирается следом.

— Подвинься.

Я двигаюсь. Она прижимается к моему боку, а затем…

— Обними меня.

Я поднимаю руку. Движение выходит дерганым, неумелым. Потому что так оно и есть. Когда я в последний раз кого-то так обнимал? Делал ли я это вообще когда-нибудь?

Она прижимается ко мне, и ее голова ложится на изгиб моего плеча, как будто так и было задумано. Как будто это легко. Как будто люди постоянно так делают.

Может быть, и делают. Может, для всех остальных это нормально.

— Руку сюда.

Она направляет мою ладонь, чтобы та легла ей на бедро. Ее кожа теплая сквозь тонкую ткань легинсов, и мой мозг на секунду замыкает. Просто… полная потеря сигнала, попробуйте позже.

— И расслабь плечи. Ты напряжен.

— Я всегда напряжен.

— Я знаю. Поэтому мы это и делаем. — Эмми ерзает, устраиваясь поудобнее, и ее волосы задевают мой подбородок. Они мягкие и пахнут кокосом. Мне хочется зарыться в них лицом.

Очевидно, я этого не делаю.

Но это желание – что-то новое. Или не совсем новое. Просто обычно его легче игнорировать. Обычно оно не прижимается к моему боку, теплое, настоящее и живое, не обращается со мной так, словно я достоин нежности.

Я не знаю, что с этим делать.

— Вот, это и есть объятия. Видишь? Не так уж и страшно.

Я не знаю, что делать со второй рукой и куда смотреть. Я остро ощущаю каждое прикосновение: ее голова у меня на груди, ее ладонь на моем животе, ее нога, переплетенная с моей.

— Ты все еще напряжен, — бормочет она.

— Дай мне минуту.

Эмми тихо смеется, и я чувствую, как эта вибрация проходит сквозь меня, сквозь мои ребра, сквозь грудную клетку, прямиком в то, что осталось от моего самообладания.

Я должен что-то сказать. Пошутить. Сменить тему. Разрядить обстановку. Но горло перехватило, глаза жжет, и если я сейчас открою рот, честно говоря, не знаю, что из него вырвется.

— Не торопись, — шепчет она. — У нас вся ночь впереди.

Не вся ночь. Мы договорились на двадцать минут.

— Тебе удобно? — спрашивает она. — В таком положении?

— Да.

— Тебе хорошо?

Я обдумываю этот вопрос. Ее вес, прижатый ко мне, почему-то придает мне уверенности. Как якорь. Как будто мне не хватало чего-то, о чем я даже не подозревал.

— Да, — признаюсь я. — Хорошо.

Эмми издает тихий звук удовольствия, и какое-то время мы лежим в тишине. Гирлянды заливают все вокруг теплым светом. Ее дыхание медленное и ровное на моей груди. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы подстроиться под него, позволяя легким наполняться и опустошаться в одном ритме с ее.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорит она в конце концов. — О том, каким ты был в детстве.

Этот вопрос застает меня врасплох.

— Например?

— Что угодно. Какое-нибудь воспоминание. — Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. — Я хочу узнать тебя.

Мне никто никогда такого не говорил. «Я хочу узнать тебя». Словно я – нечто, что стоит открыть, а не головоломка, которую нужно решить, или проблема, с которой нужно разобраться.

— Был один приемный дом, — слышу я собственный голос. — Номер шесть. Мне было лет одиннадцать. У них была собака – такое пушистое создание абрикосового цвета по кличке Пиклз.