Его лицо смягчается, губы дрожат. — Я заплачу тебе сколько захочешь, — шепчет он.

Он перестаёт сопротивляться, и я смотрю вниз на его невероятные глаза, видя, как они блестят.

Как бассейн у его дома.

Он продолжает: — Пока ты, блядь, заткнёшься о других в этой комнате. Особенно о женщинах.

Почему?

Почему женщины?

Он ненавидит их? У него вендетта против них или что-то в этом роде?

Он приподнимается, и я соскальзываю с него, пока он сидит. — Я просто хочу одно место, где мне не нужно оглядываться, Даллас.

Какого чёрта это значит?

Почему ему нужно оглядываться?

Затем до меня доходит. Мне нравится то, что он никогда не сможет мне дать. Их вкус, их грудь, их милые юбки и их сексуальные бёдра… И он думает, что, как и с его грёбаным отцом, он никогда не будет соответствовать.

Я проглатываю неприятный привкус во рту, потому что да, ладно. Возможно, я понимаю.

Мои старшие братья были слишком заняты работой или заботой о младших, чтобы ждать от меня чего-то, кроме помощи с работой и оплатой счетов, но я не виню их. Мы все делали всё, что могли.

С моими родителями я был просто ошибкой. Началом конца.

— Забудь, — выдыхает он, звуча устало. — Мне пора.

Он слезает с кровати и натягивает джинсы, хватая рубашку с пола.

Я двигаюсь, даже не понимая зачем. Взлетев с кровати, я бросаюсь к нему, когда он открывает дверь моей спальни, и снова захлопываю её, останавливая. Он замирает, а я смотрю на затылок, жар его кожи касается моей груди.

Я знаю, каково это — чувствовать, что ты нигде не дома.

Не то чтобы меня когда-либо обижали, но мне никогда не было здесь хорошо, если я не пил или не трахался.

Я опускаю лоб на его шею. Я знаю, каково это — чувствовать себя нежеланным.

— Каждый день, — говорит он тихим голосом, — я флиртую и провожу каждую свободную минуту, притворяясь, что хочу затащить какую-нибудь девушку в постель, чтобы все думали, что я тот, кем не являюсь. — Он делает прерывистый вдох. — И моя мать не хотела бы, чтобы я был похож на него, но по крайней мере он всё ещё здесь, и я завидую ему, потому что он может делать что угодно и не чувствовать себя дерьмово. Я чувствую себя дерьмово всё время.

Да…

— Кроме как здесь, — шепчет он. — Или в твоей машине, в моей машине, в твоём душе, в моей комнате…

Я не позволяю ему увидеть мою улыбку, когда он смеётся, но я обхватываю рукой его живот и притягиваю к себе.

Вырвав у него из руки футболку, я бросаю её на пол и разворачиваю нас, сжимая его шею спереди и проводя губами по его горлу.

Он выдыхает, расслабляясь в моих руках.

Я толкаю его на кровать и ложусь на спину, переплетая пальцы с его волосами и проводя ртом по его плечам и вниз по позвоночнику.

Я вдыхаю его запах, последний остаток одеколона заставляет всё вибрировать под кожей. Я никогда не говорил ему, но я возбуждаюсь, когда чувствую его запах на своих простынях.

Я веду другой рукой по его спине. — Возможно, лучше, что ты был так молод, когда она умерла, — говорю я ему. — Хотел бы я не помнить.

Я бы не ненавидел думать о своей матери так сильно, если бы у меня было мало воспоминаний о ней. Моё горло сжимается от комка.

Открыв рот, я колеблюсь всего мгновение. — Я был в доме в тот день. — Я кладу голову ему на спину, снова проводя рукой по его коже. — Один.

Он лежит, не двигаясь, и, вероятно, боится пошевелиться. Я мало говорю, когда мы в постели.

— Я слышал её плач. — Я обвожу линию вокруг его лопатки, вспоминая, как будто это было вчера. — Я начал подниматься по ступенькам и увидел её закрытую дверь, и я просто остановился, — выдавливаю я. — Я всегда боялся её. Я не знал, что с ней делать, как себя вести рядом с ней… Я позволял отцу, Мейкону и Арми заниматься эмоциональными делами. — Я облизываю сухие губы, закрывая глаза. — Я хотел, чтобы она сделала это.

Я не знаю, почему мой голос дрожит или почему больно в горле. Я никогда не плакал по ней.

— Я действительно просто хотел, чтобы это закончилось, — говорю я ему. — Она не была полностью жива, но и не умирала.

У неё было ещё двое детей после меня, которые были для неё такой же ошибкой, как и я.

Конечно, она никогда этого не говорила и никогда не была жестокой, но мы это чувствовали. Мейкон, Арми и Айрон были её утешением. Её опорой.

Я знал её только в худшем её состоянии.

— Я увидел закрытую дверь и понял. — Я провожу пальцами по его руке, улыбаясь мурашкам, которые появляются, когда я смахиваю слезу. — Я даже не знаю, как я понял. Её дверь закрывалась и раньше, но я просто знал.

И я позволил ей сделать это. Я не остановил её. Я могу сказать, что это было милосердием — оставить её в покое. Она страдала достаточно долго, и стресс уже убил моего отца двумя месяцами ранее. Это убило бы Мейкона — сохранять ей жизнь, а заодно и всем нам.

— Но если она действительно хотела умереть, стала бы она плакать? — спрашиваю я.