Она садится. — Даллас привёз много еды на обед и поделился, — говорит она, беря меня за руку, чтобы подняться. — Он сказал, что хочет наесться, потому что будет пить свой ужин. — Она стряхивает крошки с ног, глядя на меня.

Я качаю головой, вздыхая.

Я веду её на кухню. — Хотел бы я, чтобы ты помогала другим учителям, — говорю я. — Или волонтёрила в приюте для животных. Тебе нравятся кошки.

Она плюхается на стул у островка, пока я достаю миску, которую оставила домработница. Открывая её, я чувствую запах джамбалайи.

— Мне больше всего нравится его комната, — говорит она.

Я ставлю контейнер в микроволновку и начинаю разогревать. — Я не хочу, чтобы ты там была. Поняла?

— Не заставляй меня уходить, — вырывается у неё.

Я оглядываюсь через плечо на неё, видя, как её брови сведены в панике. Грудь быстро вздымается и опускается.

— Я не хочу ничего менять, — кричит она. — Каллум…

— Успокойся, София.

Я стискиваю зубы. Господи. Ей нужно устраивать грёбаный припадок каждый раз, когда кто-то хоть немного вмешивается в её мир.

Микроволновка останавливается, я достаю миску и перемешиваю содержимое. Когда я ставлю её обратно на другую минуту, я поворачиваюсь к ней и вижу дрожь в её подбородке, пока она смотрит на столешницу.

Мои плечи немного опускаются. Боже, мне нужно выпить.

— Ты не делаешь ничего плохого, — снова говорю я мягким голосом. — Мне просто не нравится он. — Я наливаю нам два стакана розового лимонада. — И, возможно, его там долго не будет. Я не хочу, чтобы ты привязывалась.

Почему, блядь, она должна была встретить именно его?

Я ставлю перед ней напиток и раскладываю вилки и салфетки. — Я знаю, ты не понимаешь, но он не приносит никому добра.

— Но от него хорошо.

— Что? — выпаливаю я вместо ответа.

От него хорошо?

Чёрт возьми. Я думал, если ей нравится там быть, значит, он не делает ничего неподобающего.

Но она складывает салфетку пополам снова и снова. — Когда другие люди говорят со мной — учителя и всякие, — они переглядываются с друзьями, — говорит она тихо. — Создаётся впечатление, что они говорят друг другу то, чего я не слышу.

Я прищуриваюсь.

— Но он так не делает. — Она пытается сложить салфетку в шестой раз, но та не держится. — Он смотрит только на меня, когда говорит со мной.

Я сжимаю губы, пытаясь скрыть злость. Я ненавижу, что она замечает язык тела людей вокруг неё. Я не думал, что она замечает.

Когда она встречает знакомых в городе, они часто переглядываются, пока она говорит. Они знают, что она ведёт себя не на свой возраст, и им будто всегда нужно показать другим, что они тоже считают это странным.

Частная шутка. Или жалость.

Я не знаю, насколько София выбирает, как она себя сейчас преподносит — сознательный ли это выбор или что-то ещё, — но я знаю, что моя сестра всё ещё там. Иногда я вижу проблески её старой личности.

И она не слепа к тому, как её видят другие.

Я накладываю ей миску джамбалайи и ставлю перед ней, наблюдая, как она ест, пока я вынимаю резинку и ленту из её волос.

Собрав волосы, я заново завязываю хвост там, где ей нравится.

— Мама звонила? — спрашиваю я.

Она кивает, жуя. — Ммм.

— Ты хорошо спала прошлой ночью?

Она кивает головой, съедая ещё одну ложку.

Я затягиваю резинку и завязываю ленту бантом. — Ты не спросишь, как спал я?

Я заглядываю ей за голову, пытаясь привить ей хорошие манеры.

Она жуёт кусок колбасы. — Я слышала, как ты храпел.

— София, — стону я. — Это грубо.

— Но это не ложь.

Я трясусь от смеха, оставаясь позади, чтобы она не видела моего удовольствия. — Я не храплю, — говорю я ей.

— Твоя будущая девушка тебе скажет, — парирует она. — Увидишь.

Девушка… Да.

Она может продолжать помогать в классе Далласа Йегера. Пока.

Мне не нужно воевать на два фронта.

Три, если считать отца. Он будет приезжать время от времени этим летом. Девелопмент недвижимости не останавливается в сезон бурь.

— Каллум? — тихо говорит София.

Я заглядываю за неё, наблюдая, как она водит вилкой, играя с едой. — Что?

Она замолкает на минуту, я подхожу к шкафу. Достаю стакан и подношу к диспенсеру с водой.

— Он причиняет тебе боль?

Её ровный голос заставляет меня замереть, та невинная жизнерадостность исчезает, и пробивается более зрелое осознание.

Я смотрю на неё, видя, что её глаза сосредоточены на тарелке, но плечи расправлены.

София.

Я проглатываю ком в горле. — Нет.

— Почему?

Мой отец причинял мне боль. Он ранил мои чувства, но это не то, что она имеет в виду.

— Потому что я не достаточно ему нравлюсь, чтобы оправдать усилия, — говорю я ей.

И мои глаза начинают гореть; я почти боюсь дышать. Пожалуйста, останься. Ты мне нужна.

Она качает головой, слеза скатывается. — Ему не нравилась я.

Не настолько, чтобы защитить её, но…