Блядь. Я на самом деле никогда раньше не убегал от полиции. Сказать, что не знал о комендантском часе, когда действительно не знал, — это разумно. Активное уклонение от полиции — это серьёзное грёбаное преступление.

Включив музыку громче, я решаюсь, разгоняясь до пятой передачи. Дождь сверкает в свете фар, и ещё один полицейский огонь появляется в зеркале заднего вида.

Где этот придурок? Каллум Эймс действительно не знает, когда проиграл, да?

Как долго он планировал это?

У меня уже три полицейские машины, не считая моего брата, преследуют меня, прежде чем я успеваю опомниться, и мои братья уже должны быть на пути домой.

Невозможно, чтобы Каллум Эймс проспал всё это. Бьюсь об заклад, у него есть полицейский на быстром наборе, получающий обновления каждую минуту.

Я поворачиваю обратно к холмам, чтобы бросить машину и задушить его в грёбаном холле, но замечаю его автомобиль.

Сквозь деревья, за воротами Мэримаунт.

Какого чёрта он делает в школе?

Я делаю вдох. «Министерство».

Они собрались на встречу, чтобы наблюдать за всем этим?

Я мчусь вперёд, прочь от кампуса, достигая максимальной скорости, затем переключаюсь на пониженную передачу и поворачиваю направо, затем ещё раз направо. Я перекатываюсь через пустой тротуар в полосу деревьев между двумя домами. Укрывшись в тени, я глушу двигатель и выпрыгиваю из машины.

Пробираясь вдоль изгороди, я вижу мигающие огни полицейских машин, проносящихся по улице, не замечающих машину Трейса, зарывшуюся в кустах.

Повернув голову влево-вправо, я выбегаю из района обратно к школе. Входя на парковку, я оглядываюсь и вижу только машину Каллума. Верхние светильники отражаются на мокром асфальте, моя футболка прилипает к телу, пока я смотрю на окна.

Свет горит в моём классе.

Достав ключи, я бегу, взметая воду, пересекая парковку. Останавливаясь у боковой двери, я отпираю её, ныряю внутрь и закрываю, бегу по коридору, вдоль внутреннего двора. Медленно поворачивая голову влево-вправо, я замечаю, что все двери классов закрыты, а все комнаты остаются тёмными. Двигаясь медленно, оценивая угрозу, я прохожу по коридору и поднимаюсь по лестнице к своему классу. Когда я приближаюсь, я вижу, что свет горит, но когда комната появляется в поле зрения, она пуста. Войдя внутрь, я осматриваю свой стол, ноутбук и каждую книгу, подставку и шкаф — всё, кажется, нетронуто. Я уже собираюсь выйти, оставив свет включённым, как и нашёл, но замечаю, что статуя Сенеки и Нерона исчезла.

Я осматриваю подоконник вверх и вниз. Возможно, один из учеников передвинул её.

Но её нет. Подойдя к окнам, я двигаю книги и смахиваю стопки бумаг на пол, но она пропала.

Я заглядываю за бюст гладиатора, сделанный учеником на керамике в прошлом году, и моё внимание привлекает свет.

Внизу ярко освещён гимнастический зал, прозрачная раздвижная крыша полностью открыта. Дождь льётся внутрь, заливая бассейн.

Моё сердце, кажется, подпрыгивает на два грёбаных дюйма. Отойдя от окна, я медленно поворачиваюсь и выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице и иду к нему.

Хотел бы я сказать, что поступил бы иначе пять лет назад.

Возможно, я бы не дрался с ним, затем не трахал его, затем не дрался с ним снова, но я знаю, что сделал бы то же самое, если бы мог вернуться. Как бы я ни осознавал, что это была моя вина — связываться с семнадцатилетним и играть с его головой, — я знал, что он вернётся когда-нибудь, и я знал, что он захочет размазать меня по земле.

Я надеялся на это. Я ждал этого. Меня не удивляет ничего из того, что происходит прямо сейчас.

Проскользнув через раздевалку, я открываю дверь в бассейн. Каллум стоит у дальнего конца десятидорожкового олимпийского бассейна, и я плыву вдоль первой дорожки, наблюдая за ним, пока приближаюсь.

По обе стороны расположены трибуны, справа — небольшая площадка с мягкой мебелью, и ещё одна в конце бассейна, с плетёными диванами, креслами и столиком.

Блондинка сидит на дальней правой площадке, ноги на журнальном столике, она листает телефон в наушниках.

Каллум, кажется, ничего не замечает, медленно бредёт по пояс в воде, запрокинув голову. Дождь кропит воду вокруг него и капает на лицо, по спине, густыми рябью стекая вдоль позвоночника.

Когда я подхожу к нему, я вижу, что его глаза закрыты, и он выглядит так, будто у него нет забот в мире.

Сняв бейсболку, я швыряю её в бассейн.

Он открывает глаза, наклоняя голову, чтобы увидеть меня. — Мистер Йегер. — Он опускается, окуная волосы в воду и зачёсывая пряди назад. — Принято у учителей быть здесь так поздно?

— Ты пригласил меня своим дурацким комендантским часом, — огрызаюсь я. — Не думай, что я не знаю, что это был ты.

Он поднимает чёрную кепку, плавающую на поверхности, и бросает её обратно на край, затем вылезает из бассейна.