Я бью снова и снова, ставя одну ногу на подлокотник мягкого стула под своим весом и рубя балку.

Всё кончено. Я больше не позволю этому оставаться. Я могу уйти отсюда, но только после того, как уничтожу любое доказательство того, что я когда-либо был здесь. Я не хочу своих фотографий на стенах, и я не хочу никаких воспоминаний о том дне!

Похороните это. Или, блядь, сожгите. Я хочу знать, что этого больше нет.

Пот начинает стекать по спине, руки горят, когда я вынимаю лезвие из дерева и снова рублю, снова и снова.

— Даллас! — Дверь распахивается позади меня. — Что ты делаешь?

Я поднимаю топор, игнорируя Лив, и снова рублю, слыша глухой стук лезвия о дерево.

— Арми! — зовёт она.

Я рублю, пробивая почти половину толстой балки.

Через секунду я слышу тяжёлые шаги брата, входящего в комнату. Я дёргаю головой, держа топор на вытянутой руке, его такие же зелёные глаза сверкают.

— Даллас, прекрати, — говорит он мне.

Он осматривает сломанную балку, его взгляд возвращается ко мне. Лив стоит позади него, и я слышу, как наверх бегут новые шаги.

Я продолжаю, рыча и рубя снова и снова. Я должен уничтожить это. Я хочу быть свободным. Я хочу забыть, что она когда-либо была здесь.

— Что ты делаешь? — спрашивает Арми, часто дыша. — Даллас, прекрати.

Более тяжёлые шаги достигают комнаты, я выдёргиваю топор из дерева, поворачиваясь и сверля взглядом Мейкона, когда он заходит и поднимает голову, глядя на меня.

— Я не знаю, как ты можешь здесь спать, — говорю я, голос дрожит от слёз, от злости. — Я не знаю, почему это всё ещё здесь!

Я рублю, опуская топор с силой, дерево наконец раскалывается надвое. Нижняя часть трескается, я замахиваюсь.

— Прекрати! — кричит Мейкон.

Я опускаю топор, но меня хватают сзади, и я обнаруживаю, что лечу со стула, мой топор всё ещё застрял в балке.

— Ты уже достаточно навредил! — кричит он.

Я падаю на пол, встаю и отталкиваю его. — Я всё равно ухожу!

Я не знаю, потекли ли слёзы тогда или они уже были на моём лице, когда я держал топор, но моё лицо мокрое. Мейкон, Арми и остальные, стоящие за дверью и наблюдающие, смотрят на меня.

Брови Мейкона сходятся. — Из-за него? — кричит он.

К чёрту это. К чёрту всё. Я не должен быть здесь. Он прав. Я всё ухудшил, и я, блядь, несчастен. Проскочив мимо них, я отталкиваю Айрона и Трейса, захожу в свою комнату и заканчиваю засовывать вещи в рюкзак.

Надеваю футболку, хватаю телефон и зарядку и бегу мимо всех, вниз по лестнице.

— Ты никуда не пойдёшь! — рявкает Мейкон.

Я слышу, как они бегут за мной.

— Загоните детей в комнаты! — говорит он кому-то позади меня.

Я хватаю обувь с пола и тянусь к двери, и он сжимает мой затылок, вталкивая меня в гостиную. Сантос и мой друг Тайсон замирают, Арасели останавливается на кухне.

— Все вон! — рычит он.

Все трое разбегаются, и я роняю обувь. Я бью кулаком по зеркалу, осколок разлетается по полу.

Я не ребёнок! Он не может остановить меня.

Входная дверь закрывается, он бросается ко мне, беря меня за шею обеими руками и прижимая к окну.

— Думаешь, ты единственный, кто когда-либо ошибался? — вопит он. — Думаешь, ты самый важный здесь?

Я борюсь с ним, затем прижимаюсь руками к оконной раме, пытаясь оттолкнуться.

Но он заставляет меня посмотреть на улицу, на людей, бегущих убирать машины с дороги и нести доски в ресторан Мариетты. — Они важнее тебя, меня и всех в этом доме! — гремит он. — Потому что они не могут защитить себя!

Он отпускает меня, толкая в центр гостиной.

— У тебя две задачи в этой жизни, Даллас! — Он снова подходит ко мне, остальные мои родственники остаются в прихожей. — Люби кого-то и служи другим, и если ты уйдёшь делать что-то другое, ты просто вернёшься сюда, потому что ничего другого не имеет значения!

Я вздрагиваю.

— Никогда! — кричит он. — Ты либо убежище, либо ты ничто!

Я ломаюсь, мои руки хватаются за волосы, я опускаю голову, чтобы скрыть слёзы.

Убежище? Он шутит? Никто не приходит ко мне за утешением.

Я всегда знал, что никто не должен.

— Я позволил ей умереть, — говорю я ему.

Тишина, никто ничего не говорит.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Мейкон.

Опустив руки, я смотрю в пол, моё дыхание успокаивается, лицо расслабляется. Если это заставит их отпустить меня, то ладно.

— Я был с ней один в тот день. — Я вижу, как мои братья и сёстры входят в комнату. — Я слышал плач, слышал, как стул скребётся по полу. Слышал, как он упал.

Карие глаза Мейкона темнеют, и я не знаю, злится он или просто зол, что никогда не знал. Они все знали, что я был в доме с ней в тот день, но они предполагали, что я был так же неосведомлён, как и они.