Через мгновение она запрокидывает голову, как моя мать, и я расчёсываю, пока сушу.

Я совсем забыл, что иногда расчёсывал ей волосы. Почему я не помнил этого? Это хорошее воспоминание, а у меня их почти нет с ней.

Я выключаю фен и ставлю его, продолжая разглаживать волосы девочки.

Я не помог матери, но могу попытаться с Анной-Кэтрин.

— АК?

Она слегка покачивает ногами. — Да?

— Ты знаешь, что он не твой... настоящий брат, да?

Её ноги перестают двигаться, и я знаю, что это жестоко говорить, но ей нужна перспектива. Ей нужно бороться за себя, а не доверять другим. Кто-то должен сказать это хотя бы раз.

— Он называет тебя сводной сестрой, — замечаю я. — Не сестрой.

Она пожимает плечами. — О, это нормально.

Она пытается не придавать этому значения, но ей будет намного лучше, если она начнёт задавать вопросы и брать на себя ответственность за себя.

— Ты для него не Анна-Кэтрин, — говорю я, поглаживая её волосы щёткой. — Ты София.

Я слышу, как она сглатывает, и её голова слегка опускается.

— Каллум станет им, — говорю я ей.

Он может всегда любить её и стараться изо всех сил, но стресс и тьма его мира перельются на неё. Возможно, это будет знакомый, который схватит её на вечеринке здесь. Возможно, «Комната Вульфа» в конце концов возьмёт верх над головой Каллума. Возможно, ему придётся отослать её, чтобы обезопасить.

Она не будет принцессой их собственного замка вечно.

— Я ему нравлюсь, — говорит она, защищая его. — Он заботится обо мне.

— Так и есть. Ты думала, что Гаррет тоже.

Она вдыхает, и прежде чем я успеваю смягчить слова, её голова начинает качаться взад-вперёд. Как тогда, когда она впадала в истерику с Каллумом.

Блядь.

— Нет, нет, нет... — Она начинает плакать, сгибаясь.

Я бросаю щётку. — Анна-Кэтрин, посмотри на меня.

Но она спрыгивает со стула, обегает меня и убегает обратно в прихожую, её шаги тяжело отдаются на лестнице.

— Чёрт! — рычу я.

Сукин сын.

— Анна-Кэтрин!

Я врываюсь в прихожую и начинаю подниматься по лестнице, слыша её плач. Зачем, блядь, я сказал ей это?

Я прав? Да. Она должна думать о себе, защищать себя и убираться, нахер, из этого города!

Но это не приносит пользы её самооценке — намекать, что Каллум не заботится о ней. Он единственный, кто её не подвёл, даже если он грёбаный придурок.

Мне стоит просто уйти.

Я хватаюсь за перила и поднимаюсь по лестнице, бегом к её комнате. Толкнув дверь, я вижу, как она держится за голову и плачет.

Насколько она близка к полному срыву?

Я беру её в руки, прижимая её голову к груди, пока она дрожит. — Танцующие медведи, — говорю я, пытаясь вспомнить слова. — Расписные... крылья.

Блядь, я не помню больше.

— Танцующие медведи, — снова начинаю я петь, надеясь, что она поможет. — Расписные крылья.

Давай, милая. Она дрожит, и я уже чувствую, как её слёзы пропитывают мою рубашку.

Но я слышу её голос. — То, что я почти помню...

Она продолжает, я подхватываю мелодию, присоединяясь к ней на припеве, и наше дыхание выравнивается в унисон.

К концу песни её голос становится сильным, и я немного расслабляюсь. Слава богу, у неё не случился полный припадок, как тогда с ним. Я бы серьёзно влип.

Мне не следовало говорить ей этого. Она может быть на грани возвращения к себе или быть как моя мать — лишь вопрос времени. Я недостаточно знаю её, чтобы так с ней разговаривать.

Крепко обнимая её, я кладу подбородок на её макушку, глядя через комнату на её викторианский домик для кукол. — Ты должна помнить, Анна-Кэтрин, — говорю я ей, — мы все внутри просто дети, пытающиеся притвориться, что быть взрослым хорошо.

— Почему?

Может быть, потому что этого ожидают, когда нам исполняется восемнадцать. Может быть, нам нужны деньги.

Но вместо этого я говорю: — Потому что мы думаем, что свобода даст нам то, что хорошо для нас.

Вот почему мы хотим вырасти. Вот почему мы притворяемся, что рады, что выросли.

— Со временем, — объясняю я, — мы понимаем, что делаем всё, что делаем, не потому что можем.

Секс. Выпивка. Траты денег. Зависание в телефонах.

— Мы делаем это, — говорю я ей, — потому что больше не можем остановиться.

Мы становимся зависимыми от побега.

— Я не понимаю, — шепчет она.

Иглы впиваются в моё горло, и я почти не могу выдавить слова, потому что это так больно.

— Я не хочу быть свободным, — выдавливаю я.

Я не хочу пить, когда захочу, или спать с кем захочу.

— Но я в этом очень хорош.

Я могу отстраняться так, как не могут мои братья. Я возненавидел это, но теперь я знаю, что ничто меня не убьёт, так что по крайней мере.

Уложив её в постель, я выключаю свет, её глаза уже закрываются, я подключаю её телефон на тумбочке. Я на самом деле надеюсь, что он не видел меня по камерам. Я перезвоню Дамарис. У меня нет настроения для ещё одного дерьма сегодня.