Но он продолжает: — Мне нравится иметь тебя рядом. Если ты уедешь из Саноа Бэй, что я буду делать с собой?

Он усмехается, и моё лицо вытягивается. Значит, вот чего он хочет? Продолжать наказывать меня и заставлять смотреть, как он превращает наших людей в свою сносную команду.

Осознание приходит, и мне следовало бы знать. Он не хочет Бэй. Он хочет нас под своим каблуком.

Он встаёт. — Сегодня я встречаюсь с адвокатами, но ничего ещё не введено в действие. Пока твоя семья и сообщество остаются на земле.

— Дай угадаю, — шиплю я. — «Если я не приду в твою постель сегодня». Так?

Его рот расплывается в сардонической улыбке, но он быстро пытается скрыть её. — Не сегодня, — говорит он. — У меня другие планы.

Я знаю о мужчинах одно: если мы не получаем этого в одном месте, мы получаем в другом. У него сегодня свидание?

Я уверен, что он был снизу все выходные и более чем заслужил эту дорогую цепочку на шее. Первый из многих подарков, которыми Мика — или как там, блядь, его зовут — одарит своего красавчика.

Каллум уходит, и мне требуется четыре секунды, чтобы решить, что я остаюсь.

По крайней мере, на сегодня.

Его не будет дома, и комендантский час отменён.

—

Тропический шторм должен достичь нас завтра, так что все заколачивают окна, и магазины закрываются раньше, убирая навесы и занося уличные столы. В доме Эймсов уже закрыты ставни, и машины спрятаны в гаражах. Я проезжаю через открытые ворота, шины касаются плитки подъездной дорожки, и я паркуюсь сбоку. Под деревьями, наверное, не лучшее место, но я уеду задолго до того, как начнутся сильные ветры.

Заперев дверь, я бегу под дождём, капли бьют по рубашке.

Я стучу в дверь, жду всего пару секунд, прежде чем она открывается.

Дамарис Эрнандес, семнадцатилетняя девушка из Бэй, улыбается. — Даллас.

Анна-Кэтрин вполне способна позаботиться о себе, но с Гарретом Эймсом, который может вернуться в любой момент, и Майло поблизости, я не думаю, что она — или Каллум — хотят, чтобы она оставалась одна.

Я захожу, заставляя Дамарис отступить. — Снаружи становится плохо, — объясняю я. — Я побуду с Анной-Кэтрин, пока он не вернётся. Ты иди домой.

Её рот открывается — она собирается возразить, но знает, что не должна. Когда Мейкон говорит, даже семидесятилетние делают, что велят.

Я не он, но она знает, что я и не Трейс, и не Лив, и не Арми.

Наконец она кивает. — Ладно. — Направившись к столику в прихожей, она берёт сумку и ключи. — Ты уверен? — спрашивает она. — Он может не вернуться до утра.

Ублюд—

Я глубоко вдыхаю и открываю для неё дверь. — Погода плохая и становится хуже. Осторожно за рулём.

В любом случае, он получит уведомление с камер наблюдения, что я приехал, а Дамарис уехала, а я нет. Он вернётся.

Девушка уходит, я запираю дверь и прохожу в дом. — Анна-Кэтрин?

Я слышу топот маленьких ног по деревянному полу наверху. Она подбегает к перилам, вытирая волосы полотенцем. — Привет! — сияет она. — Ты останешься со мной?

— Да.

Она издаёт какой-то звук, смесь визга и вздоха, и исчезает в своей комнате. Через шесть секунд она возвращается с феном и щёткой. — Дамарис собиралась высушить мои волосы, — говорит она, торопясь вниз.

Протянув мне всё это, она улыбается.

Я морщусь, даже не пытаясь скрыть неловкость, когда беру щётку и фен. — Уверен, ты сделаешь это лучше меня.

Она направляется на кухню, говоря: — Это расслабляет.

Я даже не делал причёску сестре, когда она была маленькой.

Следуя за ней, я хмурюсь, когда она садится у острова. — Кто расчёсывает тебе волосы, когда Дамарис нет? — спрашиваю я.

— Мой брат.

Я приподнимаю бровь, с лёгкостью представляя эту картину. Он кажется ей отцом. В хорошем смысле. Заботливым. Воспитывающим. Поэтому я больше не боюсь, что меня не будет рядом. Он будет хорошо о ней заботиться. Если сможет держать отца подальше от неё.

Включив фен, я медлю. Но затем я беру её длинные волосы и провожу по ним щёткой.

Её голова дёргается назад. — Ай, — ноет она. — Сначала нужно расчёсывать концы.

Я поджимаю губы. Если бы это была Лив, я бы выбросил эту грёбаную щётку в окно, но я не хочу заставлять её плакать. Сжав её волосы в кулак, я расчёсываю концы, а затем медленно продвигаю щётку всё выше, пока не прочёсываю длинными, плавными движениями.

Когда я провожу щёткой по её каштановым локонам, я замираю, на меня накатывает воспоминание.

Спальня моих родителей. Штора колышется на ветру, приближается буря. Моя мать вздыхает — счастливо — пока я провожу щёткой по её блестящим, длинным чёрным волосам. Мне было, наверное, девять или десять.

Моя рука двигается сама собой, расчёсывая локоны Анны-Кэтрин, и я почти вижу, как рука моей матери тянется назад и гладит мою, пока я расчёсываю.

Я моргаю, в глазах вода, горло болит, но я хватаю фен и начинаю сушить пряди.