Сообщение об обнаружении было еще короче. «25.06.2003, в 10:00 у водосброса № 3… обнаружен труп… признаки утопления… личность предварительно установлена… Белецкий В.В.»

Стерхова дышала глубоко. Следила за тем, чтобы пальцы не дрожали.

Конверт с фотографиями лег под руку неожиданно. Крафтовый, коричневый, формата А4. Двенадцать мгновений, которых она никогда не видела и не хотела видеть.

Анна не стала его открывать, положила под документы.

«Не сейчас. Не готова».

Она взялась за подшитые страницы объяснений, заполненные разными почерками. Читала медленно, вглядывалась не только в слова, но и в паузы, в умолчания, в осторожные формулировки.

Белецкая И.М. – два листа, убористый текст без помарок. Мать Вали писала сдержанно, однако за словами стояла боль.

«Ничего нового. Практически повтор заявления».

Минаева Е. – та самая Женя, которая боялась спать у костра и уходила в палатку. Почерк мелкий, девичий, с круглыми буквами и сердечками вместо точек над «е».

«Мы отдыхали на лодочной станции компанией. Утром в субботу Аня уехала на катере. После ссоры все разошлись. Когда мы вернулись, Вали уже не было. Потом мы узнали, что он утонул.»

Стерхова задержала взгляд на фразе:

«После ссоры все разошлись.»

Пометила в блокноте:

«Объяснения Минаевой. Чья ссора? Куда разошлись? Кто? Когда? Где был Валя?»

Артемьева Е. – подруга Анны Катя, с которой они сидели за одной партой, писала каллиграфически с равным расстоянием между словами. Когда-то Стерхова завидовала этому почерку. Теперь он казался ей слишком правильным, слишком контролируемым.

«Зайцева и Белецкий поссорились. Я не слышала, из-за чего, но Валентин был расстроен. Анна уехала на катере, а он остался. Я ушла с Женей и Игорем. Больше я Вали не видела.»

Горечь подступила к горлу не как слеза, а как сухой, царапающий ком. Анна смотрела на свою девичью фамилию. Зайцева. Та девочка, чье имя навсегда вписали в обстоятельства смерти Валентина Белецкого.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором возникла вода. Серая, холодная, с рябью от ветра. Катер, набирающий ход, быстро удалявшийся берег и Валькина фигура на пирсе – худая, в синей куртке.

«Я все равно тебя вижу, Ань.»

Стерхова медленно выдохнула и заставила себя снова стать следователем. Тем, кто читает документы, сопоставляет факты, ищет несоответствия.

Резников Р. – «Ричи», взрослый приятель Кати. Рыжий, веснушчатый владелец старого катера. Тот, кого не было в списке Белецкой. О котором, вероятно, рассказал кто-то из их компании.

Его почерк был мужским, размашистым, с крупными буквами, которые то и дело вылезали на поля. Писал он небрежно, но не безграмотно, как человек, который привык заполнять бумаги, но не любил этого делать.

«В субботу 21 июня около девяти часов утра я переправил на своем катере Зайцеву Анну с лодочной станции на другой берег. Белецкий Валентин остался на станции. Больше я его не видел».

Стерхова отложила лист. Отметила: Ричи не видел Валю живым после ее отъезда. Он не написал «остался один», но и не назвал никого, кто остался. Не упомянул, когда вернулся на станцию сам.

Из объяснений остался только один лист с самым коротким текстом. Буквы не вылезали за строки, не украшались сердечками. Они были ровными. Аккуратными. Взрослыми.

Хомяков И. – Игорь «Хомяк». Одноклассник Анны, парень Жени Минаевой, писал:

«Белецкий В. после ссоры с Анной Зайцевой остался один на территории лодочной станции. Больше я его не видел».

Вот оно.

Остался один. Единственный источник с этой формулировкой. Фраза, которую Стерхова видела в учетной карточке. В газетной вырезке. В постановлении об отказе. Та же самая, слово в слово. Сухое утверждение, не допускавшее сомнений.

Она склонилась над документом.

«Что с подписью?»

Подпись Хомякова была, но без расшифровки. Только росчерк – быстрый, небрежный, будто человек спешил или не хотел оставлять на бумаге лишнего.

Сравнивать было не с чем, других документов с подписью Хомякова в папке не было.

Анна быстро перелистала страницы. Нашла протокол осмотра места обнаружения тела, который написал капитан Ткачев. Почерк показался похожим: та же привычка вытягивать нижние петли букв, та же взрослая аккуратность и заостренность.

В просмотренных документах формулировка «остался один» впервые появилась в объяснении Игоря Хомякова. Она выглядела чужеродной: слишком взрослой для Хомякова и слишком удобной для отказного материала.

Напрашивался еще один вывод: ни один документ из просмотренных не устанавливал, кто остался на лодочной станции после ее отъезда.

Не устанавливал и того, кто последним видел Валентина живым.

Глава 4 Не процессуальная цель

Стерхова собрала объяснения в стопку, закрепила скрепкой и положила их в папку. Откинувшись в кресле, ощутила, как в затылке пульсирует тупая, негромкая боль.