Из левой стопки взяла фотографию Вали и перевернула. На обороте был его почерк – торопливый, с наклоном влево, крупными буквами. И только одно слово:

«Обещай».

Она не помнила, что именно Валя имел в виду. Не помнила день, когда он подписал фотографию. Осталось только слово.

Стерхова отложила фотографию и взяла из правой стопки записку. Бумага пожелтела, сгиб протерся. Развернула листок и вспомнила, что Валя передал ей эту записку после экзамена. Подошел и вложил в учебник.

Несколько строк были написаны синими чернилами:

«Не сердись. Поговорим на лодочной».

Ниже – небольшая приписка наискось, будто он дописал ее на ходу, торопясь:

«Только не решай все за нас».

Анна закрыла глаза и прижала к ним ладони. До боли. С ней было легче.

Она увидела Валю.

Он сидел на бетонной плите у лодочной станции, подтянув колено к груди, и смотрел на темную воду. Ветер трепал светлые волосы, и он откидывал их движением головы. На нем была та самая синяя куртка со сломанной молнией. Валя дергал бегунок вверх и вниз, но тот застревал на одном и том же месте. Анна злилась: «Оставь его в покое». А он улыбался и снова тянул бегунок, будто однажды молния должна была подчиниться.

Не «погибший». Не «сын Белецкой». Не тот, о ком потом говорили шепотом.

Просто Валя – худой, смешливый, нескладный, с привычкой улыбаться даже тогда, когда его обижали.

Он чиркнул спичкой. Огонек затрепетал в его руках, осветив лицо – живое, совсем не такое, как на поминальной карточке.

– Ты опять все решила за нас, – сказал он тихо.

Ей казалось, что он обижен. Но Валя никогда не показывал обиду, просто замолкал. Она не умела уступать, и тогда ей было проще уйти, чем остаться.

Анна ушла, не поцеловав его на прощанье. Ей было семнадцать. И она еще не знала, что последнее прощание не объявляют заранее.

Валентин стоял у бетонной плиты и смотрел ей вслед.

– Я все равно тебя вижу, Ань.

Она обернулась, когда между катером и пирсом уже лежала широкая полоса воды. Успела увидеть его фигуру, синюю куртку и руку, поднятую в отчаянном жесте – «я буду здесь».

Стерхова открыла глаза, возвращаясь в реальность. Щека уже не горела, но стены помнили чужое присутствие. Только что Валя был здесь – и вдруг растворился.

«Я все равно тебя вижу».

Он всегда прощал ее раньше, чем она успевала его обидеть. Тогда она принимала это за слабость. Теперь понимала: он просто не хотел тратить время на обиду.

Валя не собирался умирать. В его последнем жесте была надежда на то, что она вернется. А если не вернется – они поговорят и помирятся завтра.

Человек, который машет с пирса, не прощается. Он ждет ответа.

Анна взяла газетную вырезку. Заметка была небольшой, на полторы колонки, с черно-белой фотографией лодочной станции – той самой, которую они считали своим местом. В кадр попали бетонный пирс, ржавые конструкции и темная вода, отражавшая облака.

Текст начинался со слов: «Семнадцатилетний юноша…» Дальше: «несчастный случай» и «обстоятельства выясняются». Но только одна фраза застряла в памяти тогда и не отпускала до сих пор:

«После ссоры с девушкой семнадцатилетний юноша остался один на заброшенной лодочной станции».

Она перечитала фразу несколько раз, будто надеясь найти в ней ошибку. Сначала решила: журналист перепутал факты. Потом поняла – кто-то сказал ему неправду.

На лодочную станцию они приплыли на катере. Вся компания, шесть человек: Ричи, Женя, Катя, Игорь и они с Валькой.

Вечером сидели у костра, пили дешевое пиво, слушали музыку.

Утром она уехала. Ричи, хозяин катера, переправил ее на другой берег. Он точно знал: Валя остался на лодочной не один.

Стерхова снова посмотрела на газетную вырезку.

«…остался один на заброшенной лодочной станции».

Это был не слух. Не ошибка. Не чья-то догадка. Кто-то сообщил это журналисту. И версия была ложной.

Стерхова отложила вырезку. Открыла блокнот на чистой странице. Взяла ручку и написала:

«Кто сказал, что он остался один?»

С этого вопроса начиналось дело Валентина Белецкого.

Глава 2 Конфликт интересов

В тот день Стерхова пришла в управление рано. Коридоры еще не наполнились голосами, шагами и телефонными разговорами.

Она сняла пальто, повесила в шкаф. Села, включила компьютер. Смотрела в серый, еще не проснувшийся экран.

Ее кабинет в управлении был похож на пункт временного пребывания.

Подоконник покрывал тонкий слой пыли, на котором пальцы оставляли четкие следы. На полу стоял цветок в горшке – когда-то фикус, теперь бурая коряга с облетевшими листьями. Анна подумывала о том, чтобы его выбросить, но рука не поднималась.

Стены были голыми. Ни фотографий, ни календаря, ни стикера с памяткой – ничего, что выдавало бы присутствие живого человека.