Мысли под монотонный гул тянулись ровно. Какая-то важная там у них, наверное, для НКВД беременная. И врач, вероятно, хороший — я читал, что в середине двадцатого века чаще всего подобные истории заканчивались ампутацией матки. Товарищ с фамилией господина, некто Вамберский В. Ф., проявил гуманизм и неожиданный, не характерный для военного времени органосберегающий подход. Наверное, гражданский доктор, старой школы. И не его вина, что или сопутствующее повреждение проглядел, или что шов начал «травить». Со здешним-то шовным, даже хвалёным «ленинградским», такое случалось. Значит, нужна повторная лапаротомия. А с такой кровопотерей это чревато…

Березин открыл свой дурацкий портфель, пока нас перестало на несколько секунд подкидывать на диване, и вытащил ещё какие-то бумаги. Ну да, не словами же со мной разговаривать. Я принял их, думая, что там будут какие-то детали по раненой. Но с первых строчек понял, как ошибался.

На бланках Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР заведующей отделом химии микробов и иммунитета Ермольевой З. В. и заведующей лабораторией антибактериальных агентов Якобсон Л. А. были изложены поэтапно проведённые работы по получению пенициллина. Даты и объёмы проделанных исследований и изысканий поражали — вряд ли это было возможно в принципе. Но результат был, на последнем листе, на строгом бланке другого ведомства. И визы на нём стояли такие, что сомнений не оставалось — для этих невозможного не было. А мне, кажется, вскоре предстояло расписаться ещё в нескольких документах о неразглашении. Но главным было не это.

Выждав, пока снова станет меньше трясти, я сунул Березину почти под нос последний листок. Ткнул пальцем в нужную строчку. Он сощурился дальнозорко, чуть наклонив голову и кивнул. И достал из того же чудо-портфеля пузырёк, обёрнутый в бумагу!

Пальцами, которые снова, кажется, начали дрожать, я принял флакончик с притёртой пробкой, и развернул листочек-обёртку. Он! Это он, пенициллин! Осенью 1941 года, полученный в советской лаборатории, миновав месяцы проб и ошибок, бессонных ночей, изматывающей работы биологов, химиков, лаборантов! И получен уже промышленным способом — вот тут же номер партии через дробь указан, первый! Значит, всё было не зря. Значит, лекарство вот-вот пойдёт во фронтовые госпиталя, и выполнять директиву «вернуть в строй не менее 80%» станет более реально. И плевать-то мне с высокой колокольни на то, какими острыми глазами, буквально прожигая мне правую щёку, смотрел на меня сейчас товарищ Дед, и на то, что он при этом думал, глядя на моё лицо. Которое почти всегда было привычно хмурым, а сейчас сияло, наверное, от счастья, почти как вчера, в палате, после поцелуя Оксаны.

Березин протянул левую руку ладонью вверх, видимо, требуя препарат обратно. Но я быстро закрутил головой.

— Там у раненой гнойный перитонит! Иначе не спасти! — пытаясь быть максимально убедительным, сказал я.

Судя по тому, что дёрнулся даже Паньков, получилось быть максимально громким. Андрей Ильич поморщился и махнул рукой. Оставляя в моих пальцах надежду на спасение неизвестной женщины.

Корпуса́ областной больницы, поименованной в записке незнакомым мне пока товарищем Вамберским «губернской», находились в другой части Тамбова, за Вознесенским собором, на перекрёстке Московской и Моршанской улиц. Я там до сих пор ни разу не бывал, но зато довелось не раз видеть другие лечебные учреждения, и здесь, и в прошедшем для меня будущем. Логика расположения зданий и отделений везде была примерно одинаковой, поэтому и тут заблудиться вряд ли вышло бы, даже не будь со мной провожатых с улицы Энгельса. Но они были, как был и ведомственный автомобиль, влетевший на территорию больничного городка с юзом. И вставший колом у нужного крыльца старого трёхэтажного корпуса из красного кирпича, так, что я долбанулся лбом в спинку сиденья водителя. Но драгоценный пузырёк, конечно же, не повредив и не выронив. И пальцы больше не дрожали, вовсе. Раз меня привезли делать мою работу — значит, я её сделаю.

По ступеням взлетели в холл, светлый и просторный, куда шире нашего, в «четырёхсотом». Две сестры, дожидавшиеся, видимо, именно нас, что-то говорили, Березин что-то им отвечал. Наверное, доводил до личного состава, что доставленный консультант по гнойной хирургии — вот этот самый молодой парень, контуженный и глухой, как тетерев. По крайней мере, лица у сестричек сразу стали похожими: одинаково вытянулись и отражали примерно поровну сочувствия и недоверия. Но недолго. Во-первых, мы пролетели мимо, почти не сбавляя скорости, а во-вторых, недоверие в органам тут явно не поощрялось.