Я остался один. Сел на край кровати, посидел так минут пять, и всё это время рёбра под повязкой давали о себе знать тупым давящим ритмом, в такт дыханию. За окном светало. Поместье просыпалось — где-то во дворе говорили слуги, дальше скрипнул колодезный ворот, ещё дальше прошла лошадь. Утро как утро, как будто ночью никто и не приходил нас убивать.

В дверь постучали, и вошёл слуга.

— Молодой господин, ваш отец просит вас спуститься в большой зал. Гости собрались и хотят… — слуга на секунду запнулся, — …выразить благодарность.

Выразить благодарность. Звучит как что-то, от чего нельзя отказаться без последствий для репутации. Ну ладно…

Я натянул чистую рубашку поверх повязки, прикусил изнутри щёку, чтобы не дёрнуть лицом, и пошёл за слугой. На каждой ступеньке бок отзывался тупо и предсказуемо, но я держал шаг ровным. Спуститься в зал прихрамывающим раненым воробушком — последнее, что мне сейчас нужно.

В большом зале уже стояла толпа. Кто-то ещё не отошёл от паники, кто-то откровенно сгорал от любопытства, но всех их объединяло одно — каждый сейчас прикидывал, насколько это всё цепляет лично его и не пора ли тихонько двигаться к выходу.

Первым подошёл граф Петров — крупный, чернобородый, из тех, кто привык, чтобы подходили к нему. Сегодня он сделал шаг первым и сам протянул руку. А затем пожал так, что я мысленно простился с парой пальцев.

— Мой сын и дочь живы благодаря вам, — сказал он, и в голосе было столько искренности, что я даже немного смутился. — Они спали в западном крыле, и если бы эти твари добрались до детских комнат…

Он не договорил.

— Я в долгу перед вами, Артём. А дом Петровых своих долгов не забывает. И если когда-нибудь понадобится помощь — считайте, она у вас уже есть.

Следом подвалила баронесса Северная. Пожилая, спина как линейка, и обычно под её взглядом хотелось вытянуться и доложить, что всё по уставу. А тут смотрю — глаза мокрые. Руку для пожатия даже не подала, вместо этого шагнула ко мне и чмокнула в лоб, по-простому, как внука.

— Моему Алексею шесть, — голос у неё сел до полушёпота. — Он спал в комнате под самым окном. Если бы эти убийцы…

Она остановилась, покачала головой.

— Благодарю вас, молодой Морн. От всего сердца.

К рассвету слухи о ночном нападении разошлись по всему поместью и начали обрастать подробностями. История в чужих устах жила собственной жизнью, и угнаться за её поворотами я даже не пытался.

Когда я шёл по коридору, до меня долетали обрывки разговоров:

— …троих убил, представляешь? Сам, один, без помощи…

— …да я своими глазами видел клеймо Гильдии на мече…

— …говорят, он был вообще без доспехов, в одной тренировочной рубашке…

— …а я слышал, что их было двенадцать, и он всех положил…

Двенадцать. Отлично. К обеду их станет двадцать, а к вечеру я, наверное, буду сражаться с целой армией. Впрочем, пусть болтают. Репутация — штука полезная, особенно если её не нужно подкреплять делами каждый день.

Когда я шёл наверх, гвардейцы на посту вытянулись и отдали честь. Обычно они это делают, потому что положено. Сегодня делали потому, что им хотелось это сделать, — разница была заметна без слов. Слуга, который ещё вчера ограничивался при встрече вежливым кивком, согнулся в таком поклоне, что я всерьёз пожалел его спину.

У поворота меня перехватил старый мастер оружия. Шестьдесят с хвостиком, весь седой, без единого тёмного волоса, тренирует молодых бойцов в нашем поместье уже лет сорок, и за все эти сорок лет, насколько я помню по рассказам, ни разу не похвалил ни одного человека. Принцип у него был железный: похвалишь бойца — и всё, расслабится, начнёт думать, что уже всему научился, а значит — пиши пропало. Поэтому держал он парней в строгости.

Он подошёл, оглядел меня сверху донизу своими выцветшими глазами, и хлопнул по плечу. Лапища у него была тяжёлая, известная всему гарнизону: после такого хлопка взрослые гвардейцы оседали на колено. Я тоже едва устоял.

— Неплохо, молодой господин, — сказал он, что в его исполнении это тянуло на парадный орден. — То, что ты сегодня сделал… такому не учат. Это либо в человеке есть, либо нет. У тебя, выходит, есть.

Я кивнул ему и пошёл дальше. Пусть верят во что им удобнее. Пусть думают, что наконец-то их многолетние тренировки начали давать результат, — никому от этого хуже не станет, а мне даже спокойнее.

Правда была совсем другая, и она во мне сидела глубже, чем любые здешние тренировки. За плечами у меня было пятьдесят четыре года жизни в другом теле, сотни реальных боёв, тысячи часов на матах и полигонах. Старая душа, которая хорошо помнила, как убивают живого человека, и ещё лучше помнила, как при этом самому остаться в живых.

Но всё это было только моё. И знать им об этом было совершенно незачем.