Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.

— Что ему нужно, доктор? — глухо спросил Лангенау. — Говорите всё.

Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.

— Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.

— Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.

— Летают, — согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. — Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.

Лангенау весь будто осел и стал ниже.

— Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего-то ещё? Говорите.

— Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. — Виммер посмотрел на него поверх очков. — Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.

— Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…

— Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. — Виммер снял очки и потёр переносицу. — За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.

— А если он останется здесь?

— Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе — из тех, что и слова сказать уже не могут.

Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.

— Сделайте так, чтобы он жил, доктор, — проговорил, наконец, полковник. — Остальное — моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.

— Я врач, господин оберст. Мне довольно того, чтобы пациент долетел живым.

Лангенау ещё раз посмотрел на забинтованное лицо друга, на медленно убывающее в бутылке лекарство, резко повернулся и быстро вышел.

Глава 2

Дальше по заводским районам мы шли вдоль наших позиций, выискивая вражеских снайперов. Несколько дней мы двигались вдоль линии боевого столкновения и ночевали каждый раз на новом месте: то в небольшом гарнизоне какого-нибудь цеха, то в чужом батальоне, куда успевали потемну перебраться. Командиры на участках быстро узнавали, кто мы такие, и работа нам почти везде находилась: вражеский стрелок докучал нашим корректировщикам, где выбивали связистов, а где пулемётчик не давал поднять головы всему подразделению. Мы оставались на день и помогали парням, но потом всё равно уходили. Подолгу нигде не задерживались: после разгрома снайперской группы немцы могли найти нас и попытаться накрыть точечным артогнем, не жалея боеприпасов. Так что засиживаться в одном квадрате нам было нельзя никак, чтобы самим уцелеть и своих под удар не подвести.

К исходу второго дня мы вышли к Мамаеву кургану.

Курганом это место прозвали в народе: по старому преданию ещё во времена Орды на здешнем бугре стояли дозоры хана Мамая. Да только курган ведь дело рук человеческих, насыпь над могилой, этот же бугор никто никогда не насыпал: возвышенность тут природная. На карте место это значилось скромно, высотой сто два и ноль, и для живого глаза никакой горой не выглядело: длинный пологий подъём над городом, и только. А теперь дрались за этот подъём жестко, ведь сверху далеко просматривались центральные кварталы и подходы к Волге, и тот, кто занимал господствующую высоту, наводил свою артиллерию по всему, что двигалось внизу. За эти недели отдельные участки высоты не раз переходили из рук в руки, и земля тут была перепахана так, что железа в ней набиралось едва ли не больше, чем самой земли.

Сейчас, к концу октября, наши цеплялись за склон, обращённый к городу и Волге. А немцы в целом сидели выше, ближе к вершине. Но линия по склону шла изломом, и на том участке, куда нас привели, картина сложилась с интересным рельефом: рота держала гребень пологого отрога, а немецкий взвод вклинился ниже, закопавшись в старые воронки, и торчал там, будто заноза, с которой и шагу не ступишь, чтобы не помянуть всех богов и гадов земных.