Бельский поклонился и метнулся выполнять приказ. А у меня по спине пробежал мороз: заговорщики в царских палатах спешно обрубали концы, и следующим лишним свидетелем в этой цепочке оставался я сам.

Час от часу не легче.

Глава 10

К полудню Иван Иванович вновь потребовал еду, и это радовало. Живот еще крутило, но приступами и ненадолго. После всей этой суматохи я радовался самым простым признакам. Пьет и до нужника ходит сам. На пустую миску злится — жить будет.

Пить я позволил больше, но глотать воду ковшами после суток рвоты не давал. Помощник часто подносил питье, Иван делал по паре глотков. В моем времени я бы развел регидрон по весам, а здесь оставалось либо сыпать соль на глазок, изображая чародея, либо кормить. Я выбрал второе. Частое питье поддержит почки, а нужные соли он доберет из еды.

Старший лекарь под руку не лез. Я велел сварить на воде жидкую овсяную размазню и процедить легкий отвар, никаких добавок. Желудку требовалось понемногу дать пищу и проверить, удержит ли.

С кухни вместе с кашей притащили хлеб и заливную стерлядь. Следом поставили миску с медом. Поварские, видать, сочли оскорблением кормить царского сына пустой крупой. Почти все я велел унести. Стерлядь на серебре смотрелась богато, только царевичу с воспаленными кишками от всей этой роскоши легче не становилось.

Иван съел пять ложек и велел оставить миску рядом. Я поставил ее на лавку у стены: кашу царевич видел, а дотянуться с постели не мог. Он окинул меня волчьим взглядом, правда смолчал. Через полчаса я скормил ему еще немного. Тошноты не было, живот тоже не скрутило. Потом Иван выпил теплого отвара. Продержится до вечера — завтра можно переводить на нормальный стол.

Мысли о яде я крутил всю ночь. Да, я подумал об активированном угле — профессиональный рефлекс ветеринара. Мы заливали его в собак ведрами, если хозяева привозили животное сразу после отравления. Толченый уголь из печки аптечному сорбенту не ровня, да и связывает далеко не всякую дрянь. Против солей тяжелых металлов или едкой щелочи он бесполезен, а Иван сразу жаловался на огонь в горле. Времени ушло столько, что отрава давно вышла со рвотой либо всосалась в кровь.

Молоко и сырые белки я тоже давать не стал. Пока яд неизвестен, попытка напоить больного всем подряд могла добить почки или усилить рвоту. Сейчас царевич глотал нормально, за грудиной больше не пекло. Слюна тоже перестала течь. Оставалось поить его по глотку и понемногу кормить.

Через пару часов Иван уже сидел на лавке, подмяв под себя подушки. Выглядел он почти здоровым, смотрел правда по-прежнему тяжело, и дворовые холопы вжимали головы в плечи. На пустую плошку царевич косился точь-в-точь как мой пациент-доберман после резекции кишки: пес был уверен, что хозяин из вредности морит его голодом. Доберман, правда, не мог отправить хозяина на плаху.

Бельский застал царевича за остатками каши. Богдан Яковлевич шепнул пару слов немцу и подошел к постели. Иван немедля обложил его за скудную кормежку, а Бельский едва заметно усмехнулся. Царевич про Псков, благо, не вспоминал.

Потом Бельский указал мне на дверь. Я успел бросить старшему лекарю:

— Поить вволю, но понемногу. Кашу давать через час по две ложки. Если снова рвать начнет — слать за мной. Руку отнимет или язык заплетется — тоже бегом за мной.

Немец торопливо поклонился, косясь на Богдана Яковлевича.

Бельский повел меня через двор. Мы свернули от царских палат в глубь усадьбы, мимо ледников к людским избам. После духоты покоев ноябрьский холод прохватил до костей. Под ногами чавкала раскисшая земля. За нами в трех шагах молча шли двое дюжих стрельцов Бельского.

Сам Богдан не проронил ни слова. Я тоже помалкивал, «воспоминания» о службе приучили молчать рядом с такими людьми, пока в лоб не спросят.

У сруба стоял караульный с бердышом. Он со скрипом отворил дверь, и стрельцы втолкнули меня внутрь.

В клети пахло сыростью. Под потолочной балкой висел лекарский служка — тот самый парнишка, что подносил царевичу чашу. Ремень охватывал шею, согнутые колени почти касались земляного пола. На лавке лежал его пояс с ножом; возле них кто-то аккуратно расставил несколько глиняных банок. Среди них была и знакомая серая мазь.

От неожиданности меня чуть не вывернуло. Во дурной, Бельский, предупреждать же надо. Я сделал пару вздохов не смотря на покачивающееся тело.

Бельский встал в дверях, заслонив свет:

— Ну? Сказывай, сам в петлю полез али помог кто?

Чего? Это он мне? Я тебе судмедэксперт и сыщик в одном флаконе? А не слишком ли много требуют от бывшего опричника?

Я мысленно махнул рукой и подошел к висельнику. Вскрывать собак и скотину мне доводилось сотнями раз, видел я и удушенных животных. С человеческим трупом прежний опыт не помогал. Благо, насмотренность фильмов позволяла не так близко воспринимать труп, все же я от неожиданности так отреагировал вначале.