— Сам-то возьмешься лечить, если сыну хуже станет? — спросил Иван Васильевич.

— Возьмусь, коли пойму, отчего худо.

— А коли не поймешь?

Я глянул на постель. Иван Иванович лежал с закрытыми веками, но он явно слушал каждое слово.

— Лекарей созову и все, что приметил, начисто расскажу.

Царь словно ждал клятв или бахвальства. Но обещать чудеса в моем положении я не собирался.

— Жить Ваня будет, «лекарь»? — негромко спросил Государь.

Издевается. С другой стороны, вот он, главный вопрос. Я машинально потер ноющее запястье.

— Не знаю, Государь. Врать не стану.

Царевич открыл глаза, а отец даже бровью не повел, впившись в меня взглядом:

— Совсем ничего не ведаешь?

— Лишнего обещать не буду.

Иван Васильевич медленно пригладил бороду пальцами. За правду здесь редко жаловали, однако когда единственный наследник балансирует на краю могилы, стоило прислушаться к правде. А то, что Грозный не самодур, я еще из учебников знал.

Немец попробовал было встрять, забормотав, что оставлять больного без присмотра и капель — великий грех против медицины, но царь оборвал его взмахом руки:

— Ты вчерась питье подавать велел?

— Я, великий Государь, но не моя рука…

— Кто подал — сыщут без тебя.

Вот значит как. Судя по оговорке, лекарь не в курсе где его помощник и все стрелки перевел на него. И как его самого еще в темницу не впихнули на всякий случай. Я покосился на Бельского, тот внимательно слушал все что говорилось в этой комнате. Оглядев покой, царь принял решение:

— До утра Сухого слушать во всем. Лекарям от постели не отлучаться. Задумаете дать каплю снадобья — сперва ему покажите. На рану без его спроса тоже ничего не мазать.

У меня даже плечо перестало ныть от неожиданности.

— Государь… — попытался пискнуть лекарь.

— Никто тебя взашей не гонит, хотя надо бы, — осадил его Иван Васильевич. — Стой и гляди. Только вчера ты напоил царевича чудным зельем, досыта хватило.

Немец низко согнулся:

— Воля твоя, Государь.

Приплыли. Так вчерашний узник поруба получил право распоряжаться у постели наследника. Правда радости от этого никакой не было, на руках оставался полуживой парень с сотрясением мозга, многолетней ртутной интоксикацией и непонятным ядом в желудке.

Иван Васильевич подошел ближе, заглядывая мне в лицо:

— Ежели сыну хуже станет, с твоей шеи голова слетит.

— Понял, Государь.

— А кто мимо тебя что в чашу нальет — рядом с тобой на плаху ляжет.

Лекарские подручные втянули головы в плечи.

Тут подал голос царевич:

— Тятя, я пока в своем уме и говорить могу.

— Вот и подай голос, если Сухой дурить начнет.

— Я за ним с ночи приглядываю, — хрипло отозвался Иван. — От лекарей больше дурости вышло.

Оглядев меня с ног до головы, Государь ткнул посохом в сторону конвоира-стрельца:

— Железо с него скинь. Как он сына лечить будет станет в колодках?

Стрелец засуетился, загремел ключами и со второй попытки отомкнул замок. Стянув кандалы, я принялся растирать сбитое до сукровицы запястье, с наслаждением сжимая и разжимая пальцы.

— Поди, рад? — царь неотрывно следил за каждым моим движением.

— Рад, Государь.

Иван Васильевич тяжело прищурился, в глубине его зрачков мелькнуло что-то опасное:

— Ты прежде шапку мял да в пол глядел, а нынче больно складно баешь.

Вот и от царя прилетело. Стоявший у двери Бельский едва заметно подобрался.

— В порубе посидел, Государь. После этого и не так заговоришь. Времени подумать вдосталь было.

Царь долго вглядывался в меня, словно решая, позвать палачей сейчас или погодить, но все же отвернулся к сыну. Не поверил, конечно, просто отложил до поры.

Царевич снова попросил пить. Взяв ковш из рук служки, я сам отмерил ровно три глотка и подал Ивану. Наследник выпил, со вздохом уронил голову на подушки и смежил веки. Иван Васильевич заботливо поправил соболий мех на его плече, постоял немного и направился к выходу. Бельский бесшумно двинулся следом.

У самых дверей царь придержал шаг и негромко бросил опричнику:

— Богдан.

— Слушаю, Государь.

— Того пса, что склянку отроку передал, из-под земли достань.

— Ищем.

— Живым бери, чтобы до застенка донес на своих ногах.

— Все сделаю, Государь.

Дубовая дверь со скрипом затворилась за самодержцем. Бельский остался в покое, медленно повернулся ко мне и уставился на меня немигающим взглядом.

Глава 9

К полудню я усвоил, с какой пугающей быстротой меняется человеческая участь при государевом дворе. Еще на рассвете стрелец натягивал цепь у меня на запястье, а теперь лекарский отрок, прежде чем сунуть ковш с водой царевичу, испуганно заглядывал мне в глаза и ждал отмашки. Приходилось показывать пальцами, сколько глотков отмерить.

Вот и вся моя внезапная власть над царскими покоями.