Бельский направился к двери и вышел. Матвей снова меня закрыл.

Я остался один. Через несколько минут люди разошлись, только вдали ещё кто-то торопливо ходил по коридору.

Если это мышьяк, положение могло стать серьёзным очень быстро. Если другой яд — тоже. Я поймал себя на попытке перебрать в голове таблицу симптомов из института и сразу прекратил. Горечь и жжение встречались при разных отравлениях. Рвота тем более. Без анализа это угадайка.

Рассветало. Я находился в полудреме, когда в проходе снова появились люди. Матвей сразу отступил.

Ко мне вошел слуга и сообщил:

— Государь велел вывести Сухого из поруба и привести к сыну. Под охраной.

Мне нацепили цепи на руки и мы вышли из поруба. После нескольких часов в тесной каменной коробке в коридоре было просторно. Люди у стен расступались, разглядывали меня и цепь. Кто-то уже знал, куда ведут Сухого, потому что один служилый перекрестился.

До царских покоев оставалось совсем немного, когда навстречу выбежал еще один человекчеловек.

Матвей и еще один конвоир остановился.

— Что ещё?

— Государь велел скорее.

Мы двинулись дальше.

Служилый держал цепь почти у самого железного кольца. На правом запястье металл натер кожу, левую руку приходилось беречь в перевязи. После нескольких часов в порубе ноги затекли, поэтому первые ступени я прошел осторожно, стараясь не споткнуться и не доставить конвою лишнего удовольствия.

В прошлый раз меня вели сюда ночью. Тогда Александровская слобода запомнилась обрывками: огонь факелов, темные переходы, тяжелые двери, чьи-то лица. Теперь занимался ноябрьский рассвет, и впервые можно было понять, куда именно я угодил.

У крыльца дыхнуло холодомд. Ночью подморозило. На вытоптанной земле затвердели края колеи, мелкие лужи покрылись тонким льдом, а посередине двора сапоги продавливали грязь. С крыш свисали мокрые сосульки длиной в палец.

Люди уже топили печи. Над деревянными кровлями поднимался дым, местами его сыростью прижимало к крышам. За высокими срубами виднелись каменные постройки государева двора, а дальше над всем хозяйством поднимались главы храмов. В потемках я представлял слободу чуть меньше. Вокруг царских покоев кормится, служит и работает целый маленький город.

Конвоир потянул цепь. Пришлось идти.

Справа тянулся ряд деревянных служб. Под тесовыми навесами мужики разбирали привезенные дрова, складывая поленья в высокие клетки. Возле другого строения двое перекатывали бочки. Приказчик в длинном кафтане стоял рядом с дощечкой и что-то считал, криво поглядывая на каждую бочку.

Люди не сразу меня замечали. Потом один поднимал голову, шептал соседу, и уже через несколько шагов на цепь глазели все.

Старуха с корзиной остановилась возле стены и перекрестилась.

— Тот самый, — донеслось вслед.

Другой голос ответил:

— Колдун, говорят.

Возле поленницы кто-то тихо возразил:

— Какой колдун? Царевича спас.

Да уж, Арс, весело тут, однако.

За ночь двор придумал мне несколько биографий. В одной я травил государева сына, в другой спасал его по Божьему промыслу.

Матвей шел сзади и после очередного шепота буркнул:

— Не слушай.

Я и сам собирался, потому что впереди вывели лошадей.

Вот тут двор на несколько секунд перестал меня занимать.

Из широких ворот конюшенного двора конюший вывел гнедого мерина. Конь шел по подмерзшей земле, высоко ставил передние ноги и недовольно фыркал. Шерсть на груди еще хранила следы ночной влаги, под брюхом налипла солома. Следом вели серую кобылу под попоной. У нее с дыханием выходил густой пар, на ноздрях выступала влага.

Я невольно сбавил шаг. Гнедой берег левую заднюю, совсем немного. Обычный человек и не обратил бы внимания. На твердом месте конь ставил копыто нормально, а при повороте переносил чуть быстрее.

Конюший тоже заметил, остановил мерина, наклонился, провел ладонью по путу и поднял ногу.

Толковый мужик. Он расчистил копыто деревянным крючком, ощупал стрелку, потом посмотрел выше. Работал он уверенно. Я даже задержался, пока служилый опять не дернул цепь.

— Чего?

— Да конь хромает.

Он посмотрел туда.

— И что?

Матвей сзади усмехнулся:

— Вот теперь ты на себя похож.

Я промолчал.

Возле конюшен пахло сеном и навозом. Этот запах оказался первым за все время, что напомнил прежнюю жизнь чем-то нормальным. В денниках XXI века пахло почти так же, только вместо дыма от печей добавлялась химия для обработки и машинное масло.

У открытых ворот двое мальчишек тащили корзины с овсом. Один поставил свою на землю и полез ладонью внутрь. Я машинально оценил зерно. На вид чистое, сухое. Хороший корм. Рядом под навесом лежали охапки сена, и вот там один край мне уже не понравился: потемневший, слипшийся.

Если такое пролежит еще неделю в сырости, начнутся проблемы.