Очередной раз открыв глаза, Иван сам протянул руку к ковшу. Служка вскочил, но царевич уже справился без посторонней помощи: отпил три мелких глотка и аккуратно пристроил посуду на край скамьи. Пальцы больше не дрожали мелкой дрожью, как накануне.

Вскоре он негромко потребовал еды.

Получив от меня дозволение на жидкую пшенную кашицу, Иван съел пять деревянных ложек и сам отодвинул плошку в сторону. Этот жест порадовал меня. А ведь вчера царевич набил бы брюхо просто из упрямства, измученное тело само подсказало спасительную меру. Живот еще раз схватило короткой судорогой, но Иван перетерпел ее на правом боку и снова задремал.

Старый немец несколько раз на цыпочках подходил к постели, осторожно щупал пульс на запястье, трогал лоб и проверял повязку. За эти сутки мы притерлись друг к другу.

Перед самым рассветом царевичу приспичило выйти по нужде.

Глиняное судно у лавки он отверг, пришлось поднимать двух дюжих стрельцов. Первые шаги от постели Иван сделал сам, упрямо сжав зубы, и только у самого порога позволил подхватить себя под локти. Вернулся он еле живой, но лег под мех, больше не пытаясь требовать коня и саблю под Псков.

Вернувшись на лавку, служка шепотом доложил: мочи из царевича вышло много, светлой, без кровяной мути. В этот миг внутри наконец отпустило тугую пружину: почки заработали, нутро оживало, и страшная засуха после ночной рвоты отступила.

До рассвета Иван проспал без стона. Я тоже то и дело проваливался в полудрему прямо на досках, привалившись затылком к бревнам. Рука под холщовой перевязью дергала тупой болью, глаза слезились от едкого сального чада, а во рту стоял привкус бесконечной усталости. Меньше двух суток прошло, как меня вытащили из ямы, а казалось, минула целая жизнь.

Под утро царевич проснулся со свежим лицом: губы порозовели, дыхание шло ровно, без хрипов, и он с аппетитом умял еще пару ложек теплого варева. Называть это полным исцелением я бы не рискнул даже про себя. Ушиб мозга никуда не делся, многолетнее отравление ртутью сидело глубоко в печени и костях, а состав яда из чаши так и остался тайной. Однако самый гибельный рубеж мы благополучно прошли.

Иван Васильевич переступил порог, когда слюдяные оконца тронул серый предрассветный свет. Вошел он тихо, оставив свиту в сенях, и сразу двинулся к сыну.

Царевич крепко спал.

Государь долго стоял над ложем, бережно коснулся ладонью горячего лба Ивана и осторожно поправил сбившиеся пряди на виске. Он видел, что вместо вчерашнего полумертвеца с запавшими синими глазами на постели дышит живой человек.

— Давно ли…? — тихо спросил Грозный, обернувшись ко мне.

Я без утайки доложил. Иван Васильевич криво усмехнулся в седые усы:

— Богданов коновал, гляжу, получше иных заморских лекарей.

Немец за печью слышал каждое слово и только ниже опустил голову.

— Что притих, Сухой? — прищурился царь.

— Учусь помалу, Государь, лишнего не болтаю.

— Вот! — он многозначительно поднял вверх указательный палец. — Держись за эту мысль.

Тут царевич пошевелился, распахнул глаза и сразу узнал склонившегося над ним отца. Мгновение он посмотрел сонно, а потом хрипло спросил, не скакали ли новые вестовые от Пскова.

Иван Васильевич хрипло рассмеялся:

— Продрать очи не успел, а все туда же. Выдюжил, значит. Живой.

В этой фразе прорвалось столько неподдельной отцовской муки и облегчения, что я невольно отвел глаза. Вчера этот старик готов был засечь сына до смерти и сгноить меня в застенке, а сегодня сидел у постели, боясь поверить собственному счастью.

Сын еще что-то неразборчиво пробормотал про осаду и снова уснул. Царь остался сидеть у изголовья, а я забился на свою лавку, размышляя о будущем. Если царевич Иван останется жив, вся знакомая мне хроника рассыпается. Не будет никакого слабоумного царя Федора и восхождения Бориса Годунова и, возможно, никакой Смуты. Впрочем, история — дама капризная. Слишком много здесь всего, да и долго ли проживет Иван с такими болезнями и кем-то кто явно хочет его убить.

Скрипнула дверь, впуская Бельского.

По его окаменевшему лицу Государь понял, что вести принесены недобрые. Богдан Яковлевич подошел вплотную и приглушенным голосом доложил: лекарский служка, признавшийся накануне в передаче склянки, на рассвете найден в порубе удавленным в петле. А при повторном досмотре в его соломенном тюфяке вдруг объявился глиняный горшок с серым притиром и сверток с зельем.

Царь зло уставился на бывшего опричника:

— Под твоим присмотром сидел?

— Под моим, Государь, — выдавил Бельский, не поднимая глаз.

Отцовская мягкость слетела с лица Ивана Васильевича:

— Стало быть, взяли татя по делу сына бросили под замок, а к утру он в петле болтается. И все зелья что вчерась не сыскали, нынче у мертвого сами объявились.

Он посмотрел на Ивана и кажется вид спящего сына его слегка отрезвил. Государь негромко приказал:

— Запри Слободу, Богдан, на все ворота запри. И дознайся мне чья собака решила будто в моем доме дозволяется душить людей без царского суда.