— Ишь, обо всем выведать успел.

— Так тут моя жизнь на волоске висит, Государь. Приходится вертеться.

— Смотри у меня.

Царь повернулся к иконам в красном углу, размашисто положил три креста, потом хрипло окликнул опричника:

— Богдан.

— Здесь я, Государь.

— Пойду на колени встану, к Спасу. От ложа никого не отпускать, глаз с них не спускать.

В дверях Государь задержался, тяжело уперся взглядом в меня:

— Смотри сына, Сухой. Не убережешь…

— Сделаю, что смогу, Государь.

Дверь за царем захлопнулась. Бельский встал у косяка, скрестив руки на груди, немец забился в угол у печи, а царевич на постели тихо застонал и снова потянулся к ковшу.

Иван Иванович пил осторожно, цедя воду мелкими глотками и опуская ковш на край лавки. Пока нутро не выворачивало воду наружу стоило поторопиться.

Лекарь уже потянулся к виску с чистым отрезом холста, но я перехватил его движение:

— Смой сначала серую дрянь.

Багровая припухлость расползлась на пол-лба, и царевич морщился от непрерывного зуда.

— Пусть рана чистой побудет, — обратился я к Ивану. — До утра хотя бы.

Царевич кивнул немцу:

— Мой.

Служка торопливо подставил медный таз. Серый налет долго оттирали, вымывая въевшуюся мазь из засаленных волос у виска. Иван терпел, изредка дергая щекой, когда грубая ткань задевала ссадину. Когда смыли последнее, он осторожно провел пальцем возле уха и облегченно выдохнул, печь стало заметно меньше.

С царапиной быстро разобрались, а вот дальше начинались потемки, потому что состава зелья из царской чаши я не знал.

— Скажу что и раньше, Государь царевич: какую отраву тебе поднесли, я не ведаю.

Иван приоткрыл тяжелые веки:

На дубовом столике теснился добрый десяток банок и горшков — с лихвой хватило бы уложить в могилу небольшой гарнизон. В моем времени в ветеринарной аптечке хоть наклейки были с дозировкой и сроком годности, а здесь ничего не понятно.

— Стало быть, и противоядья не знаешь? — спросил царевич.

— А откуда ему взяться, если чем травили не знаю? Чудес не бывает.

Иван поморщился, то ли от моих слов, то ли от очередной рези в животе. Пришлось втолковывать на пальцах, что сейчас главное не пичкать нутро всем подряд и смотреть, как организм сам справляется. Поить водой, новые снадобья внутрь не совать, а живое серебро вовсе отставить.

При слове «серебро» немец вскинулся, как ошпаренный. Его обиду понять было легко, ртутью царевича лечили не первый год, а тут приволокли бывшего опричника в цепях со сломанной рукой, и тот с порога ломает заведенный порядок.

— Живое серебро от френчи прописано, — зачастил лекарь с сильным акцентом. — Царевич его издавна принимает, без него болезнь плоть источит!

— А я говорю убрать.

Иван Иванович прищурился, вглядываясь в меня:

— Ты ночью про десны допытывался.

— Допытывался.

— И про зубы спрашивал.

— Спрашивал.

Царевич провел языком по щеке:

— Два зуба еще по осени шататься стали. Один до сих пор пальцами вынуть можно.

Лекарь принялся толковать о дурных соках, немощи плоти и пользе обильной слюны. Спорить с ним о ядовитости ртути было гиблой затеей.

— Французскую хворь я врачевать не нанимался, — прямо сказал я царевичу. — До утра живое серебро отставьте. За ночь эта болячка никуда не денется, а в животе от него толку точно не будет.

По в, Иван Иванович махнул рукой в сторону мисок:

— Уберите. Прочь все снесите.

Служка тем временем потянулся к глиняной плошке со снятым молоком, возле которой лежали сырые яйца.

— Это кому еще? — спросил я парня.

— Царевичу, — испуганно буркнул тот. — Отраве силу сбить, утробу замазать, чтоб не пекло.

— Сырым молоком по обожженным кишкам? — я повернулся к ложу. — Чтобы обратно все вышло?

Иван скривился и прижал ладонь к ребрам, а стоявший у порога Бельский предостерегающе повел бровью, напоминая, перед кем я разеваю рот.

— Молоко тоже выбросить? — тяжело спросил царевич.

На мгновение мелькнула мысль об углях из печи. Нормальный аптечный активированный уголь связал бы часть яда, но совать в изъязвленный желудок печную золу вперемешку со щелочью — глупость. Слизистую во рту и без того разъело.

— Оставьте пока чистую воду, — ответил я. — Молоко, яйца и прочую стряпню унесите.

По знаку царевича со стола убрали все горшки, оставив только кувшин с колодезной водой и чистое полотно. Тут пожилой немец, видимо решив вернуть утраченное влияние, завел речь о кровопускании. Причем, заговорил вкрадчиво, дескать, царевич слаб, голова после отцовского удара гудит, а с дурной кровью уйдет и лишний жар.