Ожидаемо. Посмотрев на объем медной миски, которую немец уже приготовил для жилы, я едва сдержал ругань. После ночной рвоты Иван лежал иссушенный, с запавшими глазами, и под утро почти не мочился. Это же тяжелое обезвоживание, а здешние мудрецы собирались слить из больного последние пол-литра жидкости.

— Кровь трогать нельзя, — хмуро заявил я.

Немец залопотал, доказывая, что голове сразу полегчает. Пришлось оборвать его на полуслове и обратиться напрямую к Ивану:

— Из тебя за ночь вся вода вышла, ноги не держат. Жилу вскроют — сердце не вытянет, прямо тут на лавке и помрешь. Чтобы понимал, когда у мерина брюхо крутит…

Я осекся, чуть не ляпнув лишнее. Пора привыкать к тому, где нахожусь и с кем разговариваю. Иван криво усмехнулся потрескавшимися губами:

— Все на коня меня равняешь.

— С конем хоть проще… — все же вырвалось у меня.

— И кровь скотине без толку не цедишь?

— Только если задыхается. А резать шкуру ради забавы — такое себе…

Немец злобно прикусил губу, но перечить не посмел. Царевич откинулся на постель:

— Прочь нож.

Оглядев лекарскую челядь, я выбрал пожилого мужика с крепкими руками и спокойным, не бегающим взглядом. Пододвинув его к лавке, дал простые наказы: поить царевича по три глотка, сидеть рядом неотлучно и сразу бить тревогу, если начнется сильная рвота, если язык станет заплетаться, отнимется рука или больной перестанет узнавать людей. И главное — примечать, выйдет ли из него вода малой нуждой.

Царевич слушал эти указания с раздражением:

— Теперь служка еще и за моим горшком следить станет?

— Считай, легко отделался: жеребцам при таких коликах надо задний проход деревянным щупом проверять.

Краем глаза я заметил как Бельский закатил глаза. Иван тихо и хрипло рассмеялся, закашлялся, держась за бок, и снова прикрыл веки:

— Воды налей…

Служка ловко подставил ковш. Царевич выпил немного, прислушиваясь к животу, и сделал еще пару глотков, благо, спазма не последовало.

Лекари уволокли из покоя все лишнее, старый немец остался стоять у холодной печи, угрюмо поглядывая на меня исподлобья.

Пристроившись на краю дальней лавки так, чтобы тяжелая цепь не врезалась в натертое запястье, я стал наблюдать. Иван лежал тихо, с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выравнивалось, а мужик у изголовья держал наготове чистый ковш, боясь шелохнуться.

Иван Васильевич вернулся из молельни, неся за собой дух восковых свечей. В покое было тихо, служка держал ковш обеими руками, а царевич, сделав пару мелких глотков, тяжело отвалился на подушки. За последние полчаса его больше не выворачивало, да и спазмы меньше тревожили. Можно было хотя бы перевести дух и не ждать новой судороги каждую минуту.

Тяжелой походкой подойдя к лавке, Государь размашисто осенил сына крестом и коснулся сухой ладонью его лба:

— Как ты, Ваня?

— Терпимо, — отозвался царевич.

Иван Васильевич цепким взглядом оглядел дубовый стол. Ни плошек с молоком, ни яиц, ни темных склянок на полотне больше не стояло, только деревянная чашка осталась да кувшин. С виска сына немецкую мазь тоже смыли начисто, приложили чистую ткань.

Развернувшись ко мне всем корпусом, царь опперся на посох:

— Сказывай, Сухой.

Без лишних витиеватостей я перечислил все по порядку. Чем проще звучали слова, тем внимательнее слушал Грозный. Дважды переспросил, кто именно велел готовить молоко и кто взялся за нож для кровопускания, но не стал гневаться, отложив эти сведения.

— Дальше что мыслишь делать?

«Дожить бы нам всем до утра», — мелькнуло в голове, но вслух такое говорить самодержцу не рискнул, учусь, однако, держать язык за зубами.

— Поить малыми долями да следить. Ежели опять рвота пойдет, в глазах двоиться начнет, язык отнимется или рука повиснет — все плохо.

— А зелья лечебные? — Государь насупил седые брови.

— Пока отставить в сторону.

— Все?

— Все.

Царь недобро сощурился, чуя в моих словах какую-то недоговорку:

— Прямо выкладывай.

Пришлось говорить без прикрас:

— Не знаю я, Государь, что в чашу подмешали. Отчего сейчас живот крутит — от вчерашнего питья, от ртутной хвори или все разом сошлось — тоже одному Богу ведомо. Голова после удара тоже вещь темная. Потому до утра трогать ничего нельзя: только покой и вода.

Ответ звучал убого, чего уж там. На лавке умирает царский наследник, вокруг стоят доктора с европейским образованием, а безродный опричник предлагает лечить государева сына колодезной водой. Впрочем, Иван Васильевич слушал терпеливо.

— А яд из нутра как выгонять? — хмуро спросил царь.

— А нечем пока выгонять, Государь, — вырвалось у меня прежде, чем успел подумать.

Сказал и тут же мысленно выругался. Царь уставился на меня так, что нужные слова сами собой посыпались:

— Ежели проведаем, какая отрава была, тогда и снадобье сыщется. А вслепую лить — плохая затея. Одно зелье против одной болезни годится, а от другой человека враз уморит.

Стоявший у печи немец даже рта не открыл. После запрета на кровопускание лекарь решил переждать бурю и поглядеть, сколько воли Государь даст узнику из поруба.