Гонец говорил путано и сбивчиво. Под Псковом ливонские и венгерские полки снова пробили брешь в каменной стене, но защитники встретили их огнем и выбили из пролома. Царевич жадно ловил каждое слово, расспрашивая о воеводах, о подвозе зелья и свинца, о том, сумели ли прорваться на помощь свежие сотни. Услышав, что про запасы хлеба в осажденном городе сведений нет, Иван с досадой хлопнул ладонью по собольему одеялу и велел немедля сыскать дьяка, читавшего грамоту.

Для него эта осада была живым нервом, он знал по именам каждого сотника и помнил численность полков. Отослав служилого, царевич перевел дыхание. Я подал ему ковшик.

Вскоре дверь отворилась, впуская Бельского. Богдан Яковлевич принес более веские вести: Псков держался, панские полки умылись кровью у Покровской башни, и вокруг крепости начиналась вязкая осада.

— Наряд осадный еще бьет по башням? — напряженно спросил царевич.

Бельский устало повел плечом:

— В последней отписке значилось — били. А что в сей час творится, одному Господу ведомо, дорога дальняя.

Он распорядился собрать к ночи всех приказных людей, прибывших с западной дороги. Бельский спорить не стал, принимая волю наследника как должное, хотя тот все еще лежал в исподнем.

— Государь псковские грамоты читал? — в упор спросил Иван.

— Читал, Государь царевич, сам в руках держал.

— И что повелел?

— Людей собирают, заставы укрепляют, — уклончиво отозвался опричник. — Все нужные указы Государь вершит сам.

Ивана такой ответ взбесил, он требовал немедля принести списки полков и саму грамоту. Услышав, что бумаги заперты в государевой опочивальне, царевич откинул меховое одеяло и свесил босые ноги на доски пола:

— Кафтан подай!

Служка у сундука испуганно уставился на меня, не зная, чьему приказу подчиняться. Удивительно, как быстро челядь переложила на мои плечи ответственность за штаны царевича.

Иван уперся ладонями в край лавки, качнулся и встал во весь рост. На миг показалось, что он удержится, но тут худые колени мелко задрожали, лицо посерело, и царевич намертво вцепился в деревянный столбик кровати:

— До батюшки сам дойду…

— На карачках до порога разве что доползешь, — осадил я его, придвигая лавку. — Сядь обратно, покуда не грохнулся.

Иван злобно насупился, но упрямства хватило лишь на пару секунд — слабость взяла свое, и он бессильно опустился на лавку. Служка торопливо поднес ковш, царевич сделал глоток и затих, тяжело переводя дух.

Тут Бельский к моему удивлению меня не осадил, видать сам мечтал пару ласковых ему сказать. Он обронил:

— Ты и прежде под Псков с полками рвался, Государь царевич. Батюшка не пустил, а нынче и подавно не пустит.

Иван вскинул на него яростный взгляд:

— Я помню, куда меня не пустили.

В воздухе повисло что-то нехорошее. И меня вдруг настигли воспоминания, уже мои, не Сухого. А ведь в исторических источниках одной из причин той роковой ссоры называли не женские наряды, а яростное требование царевича дать ему войско для снятия осады со Пскова. И вот этот человек сидел передо мной в одной рубахе, дрожа от бессилия и сгорая от жажды броситься на войну вопреки воле Грозного. Безумец он все же.

Поняв, что сегодня до государевых покоев ему не добраться, Иван Иванович велел Бельскому доставить любые свежие вести, как только откроются ворота Слободы. Бывший опричник поклонился и вышел.

Царевич снова дернулся к одежде, но я забрал кафтан из рук служки и бросил обратно на сундук:

— Не гневи Бога. До утра лежи.

— Належался уже, бока болят! — огрызнулся Иван.

Я выразительно указал на его дрожащие икры. Царевич не стал спорить, к счастью, сам залез под мех, но велел положить платье рядом на лавку, чтобы было под рукой.

Устроившись на подушках, он прикрыл воспаленные веки и негромко наказал слуге разбудить его, если ночью прибудет верховой из-под Пскова.

Опустившись на дальнюю лавку, я вытянул ноющие ноги. В моем прежнем понимании царевич Иван был лишь бессмысленной жертвой царского посоха, застывшей на знаменитой картине Репина. Но ведь передо мной оживал упрямый, гордый и опасный наследник огромного царства. Выживет ли он?

После полуночи промежутки между приступами стали заметно длиннее. Иван Иванович ворочался от тупой боли в кишках, тяжело вздыхал и искал прохладное место на подушках, однако затем проваливался в сон на полчаса, а под третьи петухи проспал почти целую сальную свечу.

Привалившись спиной к бревенчатой стене, я следил за его общим состоянием. Рвоты не было, вода прижилась, а просыпаясь, царевич узнавал людей и связно отвечал на вопросы. Руки двигались без судорог, на виске под тканью краснота постепенно бледнела. По моим меркам это тянуло на чистую победу.