— Плохой из тебя святой. — Аксинья чуть смягчилась, потом снова стала серьезной. — Елена Ивановна такого не говорит. Только сама видела, что ты за нее полез, потом мужа ее прикрыл. Считает, что раз Господь допустил тебе там оказаться, спросить твоего слова можно.

Вот как так получается, что вроде думаешь, что все плохо, а оказывается, что может быть еще хуже. При Иване Васильевиче подобная известность могла выйти боком.

— Что с царевичем?

Аксинья ответила:

— Людей узнает, говорит нормально. Рвало. Воды просит. Живот схватывает. И во рту с горлом жжет.

Я нахмурился. Рвота после удара по голове меня тревожила и раньше. Жажда тоже сама по себе мало что доказывала. А жжение во рту…

— А жжет после питья?

— Елене сказал, что так, да.

— Сразу начало или позже?

— Не знаю. Она спрашивала, отчего он воду просит, он и ответил.

— Живот до питья болел?

Аксинья раздраженно повела плечом.

— Арсений, я ему живот не смотрела. Что знала, то сказала.

Логично. Аксинья не лекарский журнал и не дежурная медсестра. С нее хватало и того, что принесла сведения.

— А еще того же состава давали?

— Пока нет, насколько знаю.

— Тогда передай Елене: если принесут, пусть муж второй раз не пьет, пока лекарь не скажет, что там.

Аксинья подняла брови.

— Думаешь, от него худо?

— Думаю, что рвота бывает после такого удара. Жажда тоже бывает по разным причинам. А вот если после питья жжет рот и сводит живот, я бы задумался, да человека не поил бы непонятными вещами.

Матвей посмотрел на меня.

— Ты теперь людей лечишь?

Я развел правой рукой. Да, прокол. Видать, Сухой выполнил годовую норму общения за последние два часа.

— Докатился. Ветеринар лечит людей.

Оба уставились на меня. Я это вслух сказал?

— Хм… такое дело, — поправился я. — Скотину если после лекарства рвет и брюхо крутит, второй ковш не наливают.

Матвей медленно покачал головой. Хорошо. Значит, лишнего я хотя бы сейчас не сказал. Аксинья внимательно смотрела.

— Что-то еще передать?

— Если чашу после первого питья не вымыли, пусть оставят.

— Зачем?

— Хочу увидеть, что на дне осталось.

— Ты по донышку узнаешь лекарство?

— Нет. Может, вообще ничего не узнаю. Вот только если все выбросят, тогда точно ничего не узнаю.

Она задумчиво повела головой. Кажется, Сухой совсем не похож на сухого.

— Ладно.

— И сосуд, откуда наливали, хорошо бы тоже не трогать.

— Еще что-нибудь? Может, лекарскую палату тебе сюда принести?

— В дверь не поместиться, — огрызнулся я.

Аксинья фыркнула. Матвей посмотрел на меня с явным раздражением:

— Весело тебе?

— Ага, особенно руке.

Аксинья задержалась у двери.

— Чудной ты нынче, Арсений.

— Это все посох.

— Ага, это посох тебе язык развязал?

— Посох… поруб… Когда думаешь, оставят ли голову на плечах, язык сам развязывается.

Она покосилась на Матвея, потом снова на меня. Аксинья хорошо знала прежнего Сухого и сейчас пыталась примерить мои слова к человеку, которого помнила. Я не стал придумывать длинную историю.

— Конями я занимался?

— Занимался.

— Раны видел?

— Видел.

— Живот у них крутило?

— И не раз.

— Ну так чего тебе еще надо…

Аксинья устало качнула головой.

— Дурной.

— Есть немного.

Аксинья уже собиралась уходить, когда я позвал ее.

— Скажи Елене еще одно. Про мои догадки лучше никому не говорить. Чашу пусть отложат.

Аксинья посмотрела на меня еще несколько секунд.

— Передам как сказал.

Матвей взялся прикрыть дверь. Перед тем как щель исчезла, я снова увидел маленькую родинку возле губы Аксиньи. Она поймала мой взгляд и неожиданно чуть улыбнулась.

Матвей это заметил. С этим тоже придется разбираться потом, если вообще переживу нынешний день. Матвей закрыл дверь и вернул засов. Он проводил Аксинью, потом вернулся на место.

Я сел на лавку. Все зависело от того, успеет ли Аксинья передать мои слова раньше возможных отравителей. Эту версию я не мог исключать.

После ухода Аксиньи я успел промыть руку и поправить перевязь. У поруба опять появились люди. Матвей заговорил почтительнее, и через несколько слов я разобрал:

— Государь царевич…

Я поднялся с лавки. Что-то я популярный нынче. Матвей заглянул внутрь, велел мне отойти к стене и шире открыл дверь. Рядом с ним стоял человек Бельского, знакомый по царским покоям. За ним появился Иван Иванович.

Шел сам, не похож на того, каким описывала его Аксинья. Правда двигался он медленнее, губы пересохли, под глазами легли тени. Сделав пару шагов, он прижал ладонь к животу, переждал и только потом выпрямился.

Глаза оставались ясными, это успокаивало.

— Сухой.

Я поклонился насколько позволяла рука. Царевич осмотрел лавку, кувшин и мою перевязь.

— Устроился.

— Насколько дали.