Матвей остался у двери. Человек Бельского встал рядом с ним. Иван Иванович подошел ближе.

— Елена сказала, ты расспрашивал ее про живот.

— Было.

— Аксинья передала, что ты велел мне больше того питья не брать.

— Просил, да.

— С каких пор ты лекарским людям указываешь?

Я ждал вопроса про чашу или рану, а Ивану важнее было понять, что произошло с самим Сухим.

— Никому я не указываю. Да и лекарем не стал.

— Тогда откуда забота? Я тебя помню. Богдан однажды привез человека после расспроса, ты его держал. У того лицо в крови было, и тебя это мало тревожило. А тут смотри ж…

Сухой помнил ту комнату.

— Я… много чего делал по приказу Богдана Яковлевича.

— Делал и молчал. Нынче жену мою бережешь. Меня защитил. И от питья отговариваешь…

— С конями давно я возился.

Я осекся. Вот ведь глупая ветеринарская привычка сравнивать все с ивотными. Тут не тот век, Арс.

Иван прищурился.

— Я тебе теперь конь?

— Нет.

Матвей у двери кашлянул в кулак. У Ивана дрогнул уголок рта.

— Разговорился ты, Сухой.

— День такой. Необычный.

А что еще говорить? Не приученный я с Рюриковичами общаться.

Он посмотрел на мою руку.

— Ладно. Что скажешь, сторониться мне лекарей этих?

Я решил все же расспросить царевича. А что он мне сделает? Ме терять нечего, а я хотя бы буду знать, что все не зря.

— Сознание теряли?

— Нет.

— Сразу мутило?

— Нет.

— В глазах двоилось?

— Тоже нет.

Человек Бельского недовольно спросил:

— К чему ведешь?

— Удар по голове всегда опасен. Только большую часть посоха приняла моя рука, да покров. После удара Иван Иванович стоял, говорил и живот у него тогда не болел.

Царевич снова прижал ладонь к боку.

— А сейчас болит.

— Когда это началось?

— После питья. Сначала горечь была, потом во рту жечь начало. Живот позже прихватило, уже у Елены вырвало.

Это совпадало со словами Аксиньи.

— Такое питье раньше принимали?

— Не припомню.

— А прежде чем вас пользуют?

Иван посмотрел озадаченно.

— Тебе зачем?

— Хочу понять.

Он помолчал, прошел вдоль стены и на обратном пути потер голень.

— Нога болит?

— Давно. Ломит.

Иван несколько секунд смотрел на меня.

— Есть у меня хворь. Давно.

— Какая?

Он покосился на свидетелей и нехотя ответил:

— Френчь.

Я не понял это слово.

— Что?

— Французская хворь. Лекарские люди давно пользуют.

А, сифилис, что ли? Ветеринарный диплом меня не делал венерологом. Про родственные трепонемы я что-то знал по институту.

— Чем лечат?

— Живым серебром. Натирают, дымом пользуют. Прежде пить давали.

Ртуть, значит. Да, с ртутью все понятнее. Тяжелый металл оставался тяжелым металлом в любом веке.

— Десны после лечения болят?

— Бывает.

— Слюны много?

— Бывает. Лекари говорят, это от хвори.

Так тоже могло быть. Человек Бельского слушал внимательно. Иван буркнул:

— Теперь довольно?

— Про вашу френчь я ничего не скажу. Живое серебро мне понятнее. Долго им пользоваться опасно.

— Лекарские люди меру знают.

— Хорошо, если знают. Я пытаюсь понять, отчего вам худо именно сегодня. Старая хворь была раньше, живым серебром вас пользовали раньше. После удара болел висок. Живот прихватило после чаши.

Иван медленно потер бок. Он спросил, зачем я велел оставить первую чашу.

— Посмотреть, что на дне. Может, запах что-нибудь даст. Скорее всего, ничего. Выбросить все равно успеют.

— Что ты хочешь за эту заботу?

О, стадия торговли началась? При дворе за такие старания редко довольствуются благодарностью.

— Сейчас хочу остаться живым.

— А после?

— Дожить бы до этого «после». Тогда и подумаю.

Царевич хмыкнул.

— На Сухого похоже.

Иван устало провел пальцами по повязке.

— Все равно чудной ты стал.

До конца он мне не поверил.

— Раз уж про раны столько знаешь, глянь.

Иван повернул голову к свету. Я подошел ближе, Матвей сразу выставил ладонь.

— Тут стой. Из поруба тебя никто не выпускал.

— Света мало.

Царевич велел принести свечу. Через минуту пришла Аксинья с подсвечником. Матвей при ее появлении снова расправил плечи. Аксинья подняла свечу возле виска. Родинка у губы на миг отвлекла, потом я занялся раной.

Рассечение выглядело терпимо: длинное, неглубокое, края уже подсохли. Кожа вокруг покраснела там, где оставалась серая мазь.

— Здесь жжет?

— Да.

По цвету было бессмысленно гадать о составе.

— Сам порез терпимый. Лекарство кожу дерет. Я бы смыл чистой водой и прикрыл чистым полотном.

Он задумчиво кивнул.

— Рот покажите, — сказал я.

— Зачем?

— После питья язык и горло жгло же.

— Смотри уж, коневал…

Аксинья тихо сказала: