Его имя вертелось у меня на языке, но я знала, что, если окликну его, станет только хуже, особенно при Тристане. Всё, что мне оставалось, — стоять и смотреть. Кровь покрывала его член, когда Доминик отстранился, чтобы тут же снова войти в неё; её тело содрогалось под ним. Ниа повернула голову, и её взгляд встретился с моим. Тогда-то я и увидела это: покорность, беспомощность, отрешённость. Её тёмные глаза словно потухли, померкли от тех ужасов, через которые ей пришлось пройти.

В животе всё сжималось от смеси чувств, но сильнее всего давали о себе знать душевная боль и чувство вины.

Как Дом мог стоять там и говорить мне, что у него не было другого выбора, если он сделал это по собственной воле? Неужели он творил всё это лишь затем, чтобы что—то мне доказать? Чтобы показать, что он ничем не лучше остальных монстров, которые кружат по этому месту, словно стервятники? Я не понимала этого. Совсем не понимала.

Когда Доминик положил руку ей на верхнюю часть спины и с силой прижал Ниа к полу, на её узком бедре остался размазанный̆ кровавый отпечаток его ладони. У меня перехватило дыхание, пол будто поплыл под ногами.

Это было уже слишком.

Доминик даже не пытался скрыть удовольствие на лице. Он мог притворяться сколько угодно, но приоткрытые губы и остекленевший взгляд выдавали его. Доминик наслаждался этим.

Казалось, это длилось вечно, но спустя какое-то время её рыдания сменились тихими стонами, а тело расслабилось на полу. Ниа больше не могла сопротивляться. Не имело значения, что то, что он с ней делал, было неправильно, — её тело не видело разницы. Я сама через такое прошла с Мэйсоном, хотя тогда всё было далеко не так травматично, как сейчас.

Тяжёлое дыхание Доминика заполнило пространство между нами, звук шлепков его бёдер о её бёдра эхом разносился по подвалу. Он повернул голову, устремив свои серые глаза на меня, продолжая насиловать её. Доминик делал это так легко, как будто это было его второй натурой.

В этот момент я возненавидела его. Ненавидела так сильно, что эта ненависть пожирала меня изнутри, разъедала, будто яд, отравляя каждую каплю крови в жилах. Доминик делал это не ради того, чтобы что-то мне доказать. Он делал это, потому что хотел. Всё было до ужаса просто. На миг я позволила себе надеяться. Позволила думать, что всему этому должно быть какое-то разумное объяснение, что он ни за что на свете не стал бы творить такое по собственной воле. Он разбил эту надежду вдребезги.

Спустя какое-то время его толчки утратили ритмичность, пока он не начал дёргаться на ней, а его стоны эхом разносились по камере. Из его горла вырвался глухой, рокочущий стон, а пальцы до боли впились в бока девушки, когда он кончил ей в задницу, не отрывая от меня глаз.

И это тот самый парень, по которому я столько времени сохла? Этот… этот грёбаный монстр. Что это вообще говорило обо мне? Наверняка все знаки были на виду. Я не могла быть настолько слепа.

Доминик вытащил из неё член, смесь спермы и крови стекала по её ногам и капала на пол между ними. Он тяжело дышал, приходя в себя, и, казалось, ничуть не обращал внимания на кровь, покрывавшую его ноги и член, когда спрятал его и натянул джинсы и боксеры на бёдра и застегнул их так, будто только что не совершил самое отвратительное и бесчеловечное деяние на свете. Доминик поднялся на ноги, даже не подумав помочь Ниа, которая, судя по всему, с трудом пыталась подняться с пола.

Когда наши с Домом взгляды снова встретились, я позволила ему прочувствовать всё: кипящую во мне ярость, боль, шок и чистую, неприкрытую ненависть.

Тристан хлопнул Дома по плечу, и на его до нелепости красивом лице расплылась ухмылка.

— Ты никогда не перестаёшь меня удивлять, — похвалил он, будто то, что только что сделал Доминик, было чем-то достойным восхищения.

В сознании проносились образы — воспоминания о том, как мы бежали по лесу, смеясь, пока Доминик гнался за мной. О нашем первом поцелуе и о том, что я чувствовала в тот момент. О жёлтой бабочке, которую я нашла в лесу. О днях рождения, походах, о том, как дружба постепенно перерастала во что-то большее. Всё это обрушилось на меня, словно цунами, захлестнув с такой жестокой силой, что я потеряла равновесие. Теперь всё это не имело никакого значения. Потому что одним чудовищным поступком… Доминик разрушил всё.

Теперь я реально смотрела на него по-другому.

Доминик был ужасным человеком, в котором не осталось и капли человечности. Как я могла любить того, кто способен сотворить подобное с другим человеком, пусть даже, как он так красноречиво выразился, чтобы защитить меня? Ответ был прост. Я не могла.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ДОМИНИК