Мейс орет во все горло, его грудь ходит ходуном, пока парализованное тело принимает боль. Клык выходит с треском и потоком крови. Дикарь протягивает руки, и я отдаю его ему, прежде чем приняться за второй.

Позади меня Дикарь пляшет, размахивая клыком в воздухе, точно трофеем, и напевая:

— Король змей подыхает! Король змей подыхает!

Когда я швыряю моему брату и второй клык, Дикарь бросает их на землю, давя ногами. Лайл выступает вперед, сдержанная ярость пропитывает каждый его шаг. Его огромная львиная пасть хватает правую руку Мейса и начисто ее отрывает, а затем швыряет Мейсу в лицо, откуда конечность отскакивает в грязь у его головы.

— Ни разу в жизни ты больше не заключишь кровную клятву, — говорит Аурелия. — Ни разу в жизни ты больше не поработишь, не ранишь и не воспользуешься невинным созданием. Ты умрешь так, будто тебя никогда и не существовало.

— Ни разу в жизни ты больше не продашь дочь ради выгоды, — говорю я.

Я смотрю на Аурелию, ее глаза сияют.

— Как ты хочешь это закончить?

Аурелия замирает. Позади Ксандера вихрь все еще вращается в своем жестоком танце.

— Есть еще три неоплаченных долга, — раздается глубокий, знакомый голос позади нас.

Мы все разворачиваемся, и у Аурелии перехватывает дыхание. Эко, гренландская акула, мой наставник и третий суженый Афины Костеплет, шагает к нам. На его бледных ногах кровь, его длинные серебристые волосы растрепаны ветром, а глаза покраснели от яркого света.

Он шел сюда пешком, с ужасом понимаю я, словно совершая паломничество.

Глава 119

Глава 119

Аурелия

Суженый моей матери, ее акула.

Голос Эко, глубокий и сильный, разносится вокруг:

— Я заберу его. Мы долго ждали справедливости.

Он останавливается возле меня и поднимает руку, нежно проводя по моим волосам отцовским прикосновением, какого я не знала с самого детства. Слезы жгут мне глаза, когда он смотрит на меня с мягкостью в взгляде, и это говорит мне обо всем, что нужно услышать моему сердцу.

Однажды, когда мы встретимся снова, дитя, мы узнаем о более счастливых временах вместе. Но ты узнаешь счастье сейчас, со своими парами. Позволь им любить тебя так, как не смогла твоя родная семья.

Он опускает руку и проходит мимо меня к моему родителю. Я смотрю на него, прижимая руку к сердцу, пока он садится на корточки. Он берет Мейса на свои большие руки, бледные мышцы его спины напрягаются под мертвым грузом.

— У тебя есть мой яд с собой, Коса? — спрашиваю я.

Коса передает мне небольшой пластиковый флакон из кармана. Я беру его и делаю шаг к отцу, откупориваю и выливаю молочное содержимое ему в рот. Он пытается выплюнуть его, но, кажется, именно Лайл зажимает ему нос и заставляет проглотить мой яд василиска. Проходит всего мгновение, прежде чем его глаза становятся стеклянными.

— Отдайте свою силу, когда войдете в вихрь, — говорю я им обоим. — Отдайте ее всю, за один раз. Вдвоем вам должно хватить силы, чтобы противостоять вихрю Упыря.

Все молчат, пока Эко кивает, а затем поворачивается к моим суженым.

— Присмотрите за моей дочерью.

Он мгновение смотрит на Ксандера, и прежде чем я успеваю понять, что он говорит, Ксандер склоняет голову, и Эко поворачивается ко мне. Он сурово произносит:

— Теперь я иду к своей Регине.

В его глазах вспыхивает блеск, который я понимаю, — нечто вроде облегчения, любви и надежды. Теперь он наполняет и меня теми же чувствами, и я ощущаю своих суженых рядом с собой, пока Эко-Гренландец берет связанного с ним Дикой Богиней брата и шагает прямо в вихрь.

Его бледные ноги едва касаются лежащего тела Упыря, как его подхватывает хватка вихря, и темные тени затягивают его, точно гостеприимные руки, пока я больше не могу его видеть.

Это занимает всего несколько секунд, потому что Эко не борется с вихрем так, как делали мы с Ксандером. Но наступает момент, подобный промежутку между концом одного выдоха и началом следующего, когда я чувствую вспышку силы из самой глубины ока вихря на самой вершине. Холодный белый свет вырывается наружу и разливается вниз, растворяя тени, рассеивая круговое движение.

Тени падают вниз, к мужчине, лежащему у основания. Упырь издает крик, его тело сводит судорогой от боли. Я бегу к нему, пока тени растворяются в ничто, оставляя воздух странно неподвижным и тихим.

Упырь переворачивается на бок и задирает рубашку, смотря на свой пупок. Извивающийся узор, работа моего отца, полностью исчез, оставив на своем месте гладкий, мускулистый смуглый живот. Я осторожно стираю белую краску с его лица. Под ней на коже больше нет меток.

— Они исчезли, — тихо говорю я, едва смея надеяться. — Кровных клятв больше нет.

Тогда он поднимает на меня взгляд, его хмурое лицо разглаживается, красные глаза блестят, и виден лишь намек на клыки.

— Все наконец кончено. Ты свободен.