Глубоко укоренившееся осознание в моих костях знает, что эти следующие мгновения, которые есть у меня с Упырем, могут быть моим последним шансом почувствовать кожу моего пятого истинного на своей, поэтому я закрываю глаза и просто слушаю его звуки. Просто чувствую, как его тепло проникает в меня. Мы спим так следующий день и половину другого. Змеиные тела созданы для того, чтобы впадать в своего рода спячку в это время, поэтому никому из нас не нужно ходить в туалет. И пока мне нужно лишь пить воду, Упырь будет пить только мой яд.

У меня так много жгучих вопросов, но по татуировкам на его лице и теле я знаю, что он не может предать Мейса, не может плести заговоры против него или лгать.

— Мой отец так усердно работал, чтобы убедиться, что ты не восстанешь против него, — размышляю я, прослеживая старый символ «повинуйся». — Он знает, что ты могущественнее его.

Упырь не ухмыляется на это. Это знание, которое у него есть уже долгое время.

— Что ты делал с Ракель? — спрашиваю я.

— На самом деле это смешная история, — протягивает он. — Я знал, что она дала клятву Косе, поэтому украл ее, думая, что смогу использовать для того или иного дела. Но когда я прибыл сюда, стая Серебряных хвостов признала ее своей Региной, поэтому мне пришлось отдать Ракель.

— Серебряные хвосты, — говорю я, хмурясь на него. — Они скверная, одичавшая стая, не так ли? — Я вздыхаю. — Так что естественным образом мой отец работает с ними. Надеюсь, с Ракель все было в порядке.

Лазеры Упыря въедаются в меня.

— Центральные пары рождены для того, чтобы брать на себя управление своей стаей. — Его большие пальцы выписывают круги на моих бедрах. — Это тяжелая ответственность.

Я не могу этого отрицать.

— Но это означает только то, что награда больше.

Упырь не отвечает, и это забивает гвоздь: он не думает, что мы когда-нибудь сможем разрешить это. Он не думает, что когда-либо сможет стать свободным.

Я тоже в этом не уверена.

Остаток нашего времени вместе мы спим, обнимаясь и очень мало разговаривая, иногда только глядя друг на друга. Упырь держит меня так, словно ждал этого всю жизнь. Словно никогда не хочет отпускать меня. Потому что мы оба знаем, что наступит на третий день: он, скорее всего, больше никогда не обнимет меня.

* * *

Я чувствую, когда замок опадает. Это потеря. Это глубокий вдох на краю всего существования. Спя на груди Упыря, я слушаю его, как делала все это время. Его сердце уверенно стучит под моим ухом, и я концентрируюсь на нем, заставляя его идти медленнее.

Сначала он сопротивляется, внезапное шипение вырывается из его рта. Но я поднимаю голову, чтобы посмотреть на это лицо, такое новое для меня, но уже такое знакомое. Мое зрение затуманивается, и я сжимаю сердце моей пятой пары значительной силой. Его тело каменеет от осознания, глаза удерживают мои со знанием между нами.

Что из-за его множественных кровавых клятв я не могу доверять ему.

Что ему приказано убить меня.

— Дай мне последний вкус, змейка, — шепчет он. — Твой яд.

Его глаза трепещут и слипаются под моим воздействием, но я заставляю свои клыки выскочить и наклоняю рот над его ртом. Яд капает на его язык, и он благодарно сглатывает его, пока его сердце замедляется еще сильнее.

— Спасибо, — шепчу я. — За то, что ты сделал для меня, когда я была одна. Еда. Все.

Его дыхание тяжело вздымается.

— Тебе нужно сломать мои ноги, — задыхается он, его легкие пытаются компенсировать нехватку кислорода.

— Нет, — тихо говорю я.

— Тебе нужно покалечить меня так, чтобы для меня было невозможно следовать за тобой несколько дней.

Я не хочу причинять ему боль в том же месте, где генералы моего отца причинили ему боль, когда он был мальчиком.

— Сделай это, Аурелия, — кряхтит он.

Я сжимаю челюсть перед тем, как нанести удар, мои клыки рассекают его горло и накачивают его ядом, который уникален для меня. Я дозирую его больше, чем в тот первый раз — удваиваю, а затем утраиваю. Его медленно бьющееся сердце приведет к более медленной скорости переработки.

Недостаточно, — шепчет он в моем разуме. — Я исцелюсь, змейка.

Я думаю быстро, мое сердце колотится, Регина во мне протестует. Слезы падают по щекам, когда я превращаю свою руку в коготь.

Я не хочу этого делать.

Я знаю, — раздается ответ. — Ты нужна мне дикой, с обнаженными клыками или вообще никак.

Он имел в виду то, что сказал.

Впервые за три дня я поднимаю себя с Упыря, освобождая его член. Он все еще твердый и влажный, когда я слезаю с него, а часть гемипениса уменьшается, позволяя мне освободиться. Но большая, налитая головка все еще разбухшая, все еще красивая. Несмотря ни на что, я уже скучаю по нему.

Но есть время скорбеть, и это не оно.

Я хватаю его правую ногу и рассекаю его ахиллово сухожилие, затем делаю то же самое с его левой. Я хватаю парализованную голову Упыря и призываю свою телекинетическую силу. Мое зрение затуманено слезами, мое сердце выпито досуха. Но я знаю, что он смотрит на меня сверху вниз, пока я раскалываю его череп ровно настолько, чтобы дать нам всем время.