Я не выдержу пересказывать случившееся вслух. Даже сейчас при одном воспоминании о подлом предательстве мужа у меня ком к горлу подступает. Если хоть слово вслух скажу, я разрыдаюсь так, что долго не остановлюсь, а Лене самой вставать рано…

Подруга стелет мне на диване в гостиной. Приносит одеяло, подушку, даже шерстяные носки, потому что понимает, что я замерзла. Я в который раз горячо ее благодарю. Не знаю, что бы делала, если бы не она.

Я ложусь, натягиваю одеяло до подбородка, надеясь заснуть, но в наступившей тишине, когда ни перед кем не надо держать лицо, грудь сдавливает от беззвучных рыданий.

Мой муж, мой Рома. Человек, с которым я сидела на приеме у врача, когда нам сказали, что у нас будет девочка… когда мы вышли из больницы, он обнял меня так крепко, что я не могла дышать, и шептал в макушку: "Принцесса у нас будет, Машка, самая красивая".

А сегодня Юсупов принес мне младенца от другой женщины и попросил покормить его грудью. Еще и предложил заменить им нашу дочь, если та не выживет.

Как? Как он мог?

Я переворачиваюсь набок и утыкаюсь лицом в подушку, чтобы моих тихих рыданий совсем не было слышно. Стены тут тонкие и не хочется, чтобы Лена или еще кто бы то ни было услышал.

Перед глазами снова возникает лицо Ромы. Не виноватое, а спокойное и рациональное. Вот что самое страшное. Он рассуждал как офицер, привыкший принимать тактические решения в условиях ограниченных ресурсов.

Как будто теперь этот ресурс я, ведь у меня есть молоко для младенца. А Катюша так, неудачное вложение, которое можно списать.

Когда Юсупов успел стать таким? Или он всегда таким был, а я просто не видела?

Я вспоминаю, как последние месяцы он все чаще задерживался на службе. Как отводил взгляд, когда я спрашивала, почему снова пропал на целые сутки.

Как перестал класть руку мне на живот по вечерам, хотя раньше засыпал только так – с ладонью на моем округлившемся животе, прислушиваясь к толчкам.

А я списывала все на службу, на усталость, на мужской характер. Мужчины ведь не такие эмоциональные как мы, женщины – так я думала.

Дура. Какая же я дура.

И ведь Рома даже не попросил прощения… за все время, что мы кричали друг на друга он даже не попытался сказать "прости".

Сказал "я виноват, я знаю", но так, между делом, как констатацию факта, после которой сразу перешел к следующему пункту повестки.

Виноват, знаю, но давай к делу. Покорми ребенка.

Молоко снова приливает к груди, и я сжимаю зубы от боли. Тело не понимает, что происходит. Оно слышало плач младенца и теперь решило, что пора кормить, и с каждым часом грудь наливается все сильнее.

Я сажусь в темноте, придерживая грудь рукой. Нужно сцедить, иначе будет мастит, а мне завтра ехать к Катюше.

Стиснув зубы, чтобы не расплакаться снова, я на ощупь нахожу свою сумку. В ней есть стерильные пакеты для сцеживания. Купила, чтобы использовать если что в дороге.

Тихонько выхожу на кухню, стараясь не шуметь, но Лена уже стоит у раковины, наливает себе воду. Увидев меня, все понимает без слов.

– Так много молока? – спрашивает она тихо.

Я киваю, сглотнув.

– Я пойду, не буду тебя смущать. Если что, зови.

Лена хоть и без детей, но фельдшер по образованию, поэтому ее слова не звучат странно.

Когда заканчиваю, долго стою над раковиной с полным пакетом в руках. В прошлый раз я сцедила молоко в бутылочку и убрала в морозилку. И что вышло?

Рома скормил его чужому ребенку. Молоко, которое я берегла для Катюши, досталось сыну его любовницы.

Нет уж. Больше такого не будет.

Это глупо, наверное, и нерационально, но я переворачиваю пакет над раковиной и смотрю, как белая струйка закручивается в воронку и уходит в слив.

Лучше так. Лучше вылить, чем еще раз увидеть, как мое молоко, предназначенное моей дочери, забирают для кого-то другого.

Я возвращаюсь на диван и проааливаюсь в беспокойный сон. Мне снятся кошмары, так что неудивительно, что уже в шесть я на ногах и одетая.

Лена, зевая, заваривает себе кофе и варит на двоих кашу. Я ем, не чувствуя вкуса, лишь для того, чтобы молоко не пропало.

– Спасибо тебе, Лен, – благодарю я, уже стоя в дверях. – За все.

– Маш, ты приходи, если что. В любое время, хоть среди ночи.

Она одалживает мне свои старые сапоги, так что теперь не придется заходить домой. Мне кажется, что только я порог квартиры переступлю, как у меня случится истерика.

Я пишу сообщение водителю, что по возможности лучше выехать пораньше и я буду ждать у КПП. Это лучше, чем внезапно столкнуться с мужем.

Но едва я выхожу из подъезда, как ноги словно прирастают к земле.

На расчищенном тротуаре неподалеку от входа стоит Юсупов с ребенком в руках, завернутым в наш домашний плед. А на нем виснет женщина.