Я смотрю в глаза мужа и понимаю, что впервые вместо любви и нежности к нему испытываю ненависть. Жгучую, черную, какой никогда ни к кому не испытывала ни разу в жизни.

– Какой ты заботливый отец, – выплевываю со злой язвительностью, – Только где была твоя забота о детях, когда ты свою шлендру трахал? Или ты думал, от этого дети не получаются?

Мои слова попадают в цель. Во взгляде Юсупова вспыхивает огонь, на лице проступают красные пятна от бешенства.

– Маша, я тебя предупреждаю…

– Что? Что ты мне сделаешь? Ударишь? Давай, ударь, мне уже все равно! Дочь в реанимации, муж изменщик, бей, чего уж, добивай до конца!

Роман вздрагивает и отшатывается, в глазах мелькает тень.

– Прекрати, я не собираюсь тебя бить. Я не поднимаю руку на женщин.

– Конечно, Юсупов, у тебя же принципы! Руку ты на женщин не поднимаешь, зато кое-что другое точно в штанах удержать не можешь!

Роман устало проводит ладонью по лицу и на секунду мне кажется, что он сейчас постарается объясниться, упадет на колени, будет умолять простить…

Но нет. Это же Юсупов, он до такого не опустится. Поэтому уже через мгновение муж снова смотрит на меня холодно и говорит:

– Я виноват, я знаю. Но сейчас речь не обо мне и не о тебе. Сейчас речь о ребенке, который замерз и хочет есть. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но не вымещай злость на младенце. Он ни в чем не виноват. Ты что, бросишь его беспомощного? И какая ты мать после этого?

Глава 4

Лучше бы он ударил меня, потому что эти слова хуже пощечины.

– Какая я мать? – переспрашиваю шепотом, – Уж точно лучше тебя, отца, который своего ребенка чужим готов заменить.

Малыш не виноват. Эта крохотная сморщенная мордашка, этот жалобный крик, эти ледяные пальчики, судорожно вцепившиеся в бушлат – все это мне, как матери, рвет сердце. Младенец просто хочет жить.

Как моя Катюша.

Вот только приложить этого чужого ребенка к своей груди я не могу. Да даже под дулом пистолета этого бы не сделала.

Потому что это свою дочку я должна кормить, ее первую и единственную.

Может Рома и прав в том, что ребенок не виноват, но лично я знаю, что если сейчас подчинюсь и приложу к этой груди чужого ребенка, я предам свою дочь.

Предам так же, как муж предал меня. Я не смогу потом смотреть на Катюшу через стекло кувеза, зная, что первым малышом, которого я покормила грудью, был не она. Что предназначенное ей молоко досталось сыну папиной любовницы.

Нет. Нет, нет, нет.

– Я не буду его кормить.

Говорю это так решительно и твердо, что Роман хмурится.

– Маша…

– Я не буду его кормить! – рявкаю я и, вскочив, впихиваю назад Юсупову в руки ребенка.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума, решив отказать ему. Это будто за гранью его понимания.

– Ты что несешь? Он же…

– Стой здесь. Не двигайся.

Зыркнув в сторону мужа, я огибаю его по дуге, чтобы даже ненароком не коснуться. Выхожу на кухню, открываю морозилку.

Бутылочка с молоком еще не успела замерзнуть. Я застываю, стиснув зубы, слезы катятся по лицу.

Ненавижу мужа за предательство, ненавижу за все слова, что он наговорил, ранив так сильно. Но я не чудовище. Я не могу игнорировать этот захлебывающийся плач младенца, который просто хочет есть.

Хватаю бутылочку и иду обратно.

Рома стоит посреди комнаты, держит орущий сверток и выглядит растерянным. Он в жизни никогда с ребенком не сталкивался. Был в горячих точках, решал конфликты, руководил людьми, а теперь вот стоит и не знает, что делать с крошечным человеком.

Я бы может его и пожалела, но прекрасно помню его слова про Катюшу.

Пихаю бутылочку Роману в свободную руку, стараясь не смотреть на него. Мне физически больно видеть его с ребенком на руках. Чужим ребенком, от другой. Там должна была быть наша дочка, я теперь…

– Держи. Сцедила недавно. Нагреешь под горячей водой, не в микроволновке, слышишь? И покормишь из бутылки, соску на нее в шкафу найдешь. Сам. Своими руками. Ты его сюда притащил, ты и корми.

Юсупов смотрит на бутылочку, потом на меня и в его глазах мелькает что-то похожее на замешательство.

– Маш, он грудь ищет, он из бутылки может не…

– Не мои проблемы! Бери бутылочку и уходи.

– Куда мне идти, Маша?! Половина двенадцатого ночи!

– Туда, откуда пришел! К ней иди, к его матери! Она родила, пусть она и кормит!

– Она его бросила, ты не слышала?!

– А я его не рожала! Не рожала, Рома! Это ты его сделал, не я!

Мы стоим друг напротив друга, прожигая взглядами, и я понимаю, что больше не могу. Раз он не хочет уходить, сама уйду!

Я разворачиваюсь и, влетев в спальню, хватаю сумку, что собирала для больницы. В не уже все собрано, но последним запихиваю туда Катюшин плед.

Руки трясутся, молния застегивается не сразу и я дергаю ее с такой злостью, что ломаю собачку, но мне плевать.